Страница 76 из 203
Сметая тучи и рассеивая облака, эти благоухающие и искрящиеся лепестки взмыли ввысь, а потом, подобно пролившемуся с небес звездному дождю, устремились к Пространственно-временным Вратам Жизни и Смерти, помогая исцелению этого грешного мира...
Стоя среди кружащихся в воздухе лепестков, многие заклинатели вспомнили легенду о том, что когда-то давным-давно, когда мир оказался на грани гибели, явился Шэньнун и посадил божественное дерево Яньди, чтобы спасти пришедший в упадок смертный мир. Времена менялись, Фуси отрешился от мира, Нюйва уснула, давно уже никто не видел и следа Огненного Императора Шэньнуна, неизменным осталось лишь божественное дерево.
Ствол иссохшего древа по-прежнему подпирал голубое небо[1] Поднебесной.
[1] 青天 qīngtiān «чистое (ясное) небо» - обр. в знач.: о чистоте души или помыслов.
Видя, что пространственно-временной разрыв быстро сжимается, Тасянь-Цзюнь обернулся и, окинув взглядом стоявших рядом с ним людей, сказал:
- Отступайте! Пока Врата Жизни и Смерти еще не закрылись, убирайтесь отсюда! Сваливайте обратно к себе домой!
Вопреки ожиданиям, получив приказ отступать, далеко не все сразу бросились бежать. Некоторые принялись уверять, что какое-то время еще смогут помочь поддерживать барьер, а кто-то заявил, что будет держаться до последнего.
В ком нет хотя бы капельки крови настоящего героя?
Даже если годы и быт похоронили ее в самой глубине сердца, рано или поздно настанет тот день, когда она вскипит и выплеснется наружу.
В конце концов Тасянь-Цзюнь не знал, злиться ему или смеяться:
- Приказываю вам подойти - вы не идете, приказываю уходить - не уходите! Намеренно бесите этого достопочтенного? Убирайтесь!
Только после его отповеди эти «таланты» один за другим начали отходить назад.
Внезапно послышался дрожащий голос:
- Владыка... а как же вы...
Тасянь-Цзюнь на мгновение замер, а потом медленно повернул голову и увидел, что вдалеке, под смертельно опасным дождем, что лился с небес этого погибающего мира, стоит сгорбленный старик и смотрит на него.
- Лю Гун?
Возможно, это был обман зрения, но он внезапно почувствовал, что этот старик смотрит на него с невыразимой скорбью, сочувствием, любовью и жалостью. Именно так отец смотрит на своего ребенка.
Так нелепо.
Где этот старый слуга набрался столько храбрости, что осмелился смотреть на не знающего жалости, жестокого и порочного Наступающего на бессмертных Императора как на собственного сына. Но сейчас Тасянь-Цзюнь смутно припомнил, что до того, как этот старик вошел в императорский дворец, во время военной смуты он потерял своего сына.
Если бы тот паренек остался жив, он должен был быть с ним примерно одного возраста.
Прикрыв глаза, Тасянь-Цзюнь сказал:
- Этот достопочтенный здесь самый талантливый и способный, так что, естественно, уйдет последним. Моему верному слуге[2] не о чем беспокоиться.
[2] 卿 qīng цин - высший сановник; вежл. сударь, Вы; обращение государя к подданному.
- Владыка...
- Иди, - Тасянь-Цзюнь отвел взгляд от сгорбленного старца, - отправляйся в другой мир.
- ...
- Быть может, в том мире твой сын еще жив, - он вдруг широко улыбнулся, показав острые клыки и глубокие ямочки на щеках. - Катись уже, старина Лю. Составь ему там хорошую компанию.
Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти продолжали сжиматься. Один за другим начали отступать люди, стоявшие перед защитным барьером Сюань-У. С каждой убранной с барьера ладонью Тасянь-Цзюню приходилось использовать все больше собственных сил, чтобы поддерживать защиту. Когда осталось не больше ста человек, среди безбрежного океана на линии горизонта вновь поднялась огромная бурлящая волна и устремилась к ним.
Прищурив глаза, Тасянь-Цзюнь быстро оценил обстановку и строго прикрикнул на оставшихся защитников барьера:
- Все убрали руки и ушли за Врата Жизни и Смерти!
К этому моменту пространственно-временной разлом уже сжался до размера больших городских ворот. Видя, что приближается новая гигантская волна, оставшиеся совершенствующиеся наконец убрали руки с барьера и один за другим начали проходить через разлом, возвращаясь на снежные поля горного хребта Куньлунь другого мира.
Однако скорость этой огромной волны оказалась слишком большой. Прежде чем большая часть из них успела пересечь границу между мирами, стена воды со всей яростью необузданной стихии врезалась в барьер Сюань-У.
К этому моменту барьер поддерживался лишь силой Тасянь-Цзюня. Какими бы выдающимися ни были его врожденные способности и талант к совершенствованию, в тот момент, когда на него обрушились тысячи тонн воды, он невольно застонал и лицо его исказилось от боли.
Эта огромная волна была подобна ветру, опрокидывающему столетний лавр, и разрезающему волны киту[3]. Казалось, что в глубине безбрежного океана дочь дракона упражняется в танцах. Задрожала земля и закачались горы.
[3] Метафора из поэмы Ду Фу (712-770, выдающийся поэт-классик династии Тан) «Короткая песня подаренная ревнителю правды Ван Лану».
Кто-то в нерешительности обернулся на пороге Врат Жизни и Смерти:
- Образцовый наставник Мо...
Услышав, как его назвали, Тасянь-Цзюнь вдруг разозлился и разразился яростной бранью:
- В жопу засунь своего Мо[4]! Ты сваливаешь или нет? Катись давай!
[4] От переводчика: на самом деле в ругательстве «墨你个头» обыграно значение фамилии Мо и дословно оно звучит, как «черная твоя задница».
Тот человек и правда не знал, что наступил на его больную мозоль. Не осмелившись произнести еще хоть что-то, он опустил голову и переступил порог Врат Жизни и Смерти. Пока остальные заклинатели один за другим пересекали границу между мирами, Врата Жизни и Смерти продолжали уменьшаться в размерах. Однако, когда барьер Сюань-У оказался на грани обрушения, оглянувшись, Тасянь-Цзюнь обнаружил, что еще с дюжину человек не успели уйти. Мысленно выругавшись, он бросил остатки сил на поддержание разрушающегося магического барьера. На изрезанных руках проступили все жилы и вены.
В конце концов ему все же не удалось продержаться.
Пусть он по праву считался обладателем самой большой боевой мощи смертного мира, но в конечном итоге разве мог человек в одиночку противостоять силам природы.
Послышался отчетливый треск.
- Барьер рушится!
Стоя перед обрушившимся на него водным потоком, Тасянь-Цзюнь, не оглядываясь, закричал на тех, кто еще не успел уйти:
- Живо убирайтесь!
Меж зубов выступила черная кровь. Опустив скрытые длинными ресницами глаза, Тасянь-Цзюнь взглянул на свою левую ногу... она медленно разрушалась, превращаясь в пепел[5]...
[5] 劫灰 jiéhuī «пепел бедствия» - будд. пепел погибшего в огне мира (в конце кальпы).
Он ни капли не испугался и лишь холодно усмехнулся.
Ведь он был созданным Ши Мэем живым мертвецом. После того как Ши Мэй умер, тело его орудия не могло продержаться долго и очень скоро от него останется лишь пепел.
На самом деле Тасянь-Цзюнь считал, что достаточно и того, что, прежде чем он обратился в ничто, у него появилась возможность вновь сразиться с судьбой.
Вот только...
Покосившись назад, он увидел за Пространственно-временными Вратами Жизни и Смерти размытую фигуру Чу Ваньнина. Разлом продолжал сжиматься, и те пять человек, что уходили последними, уже с трудом протискивались в него. Кроме того, Сюэ Мэн и братья Мэй из этого мира все еще не пересекли границу.
Остановившись на полпути, человек с Пика Сышэн с тревогой позвал:
- Молодой хозяин!
Сюэ Мэн кашлянул и, указав на молодую версию себя, сказал: