Страница 38 из 203
Губы Чу Ваньнина дрогнули. Через несколько секунд он закрыл глаза и обхватил пальцами заговоренную огненно-красную магическую цепь. После того неудачного покушения, Тасянь-Цзюнь опасался его и всегда был настороже. В свободное время император лично присматривал за ним, а когда выходил, чтобы проложить дорогу для возвращения демонов на родину, то запирал Чу Ваньнина во Дворце Ушань.
- Образцовый наставник... ну полноте, отпустите, за две жизни вы уже достаточно сделали, - старческий голос Лю Гуна дрожал, словно осенний лист на ветру, - эти последние дни, давайте, побудем просто безучастными зрителями, как и все, кто еще остался в мире. Все кончено, выхода нет. Живите хорошо и не мучайте себя больше...
Позже Лю Гун принес чашку имбирного чая и смотрел на Чу Ваньнина, пока он пил. Благодаря тому, что этот почтенный старец всегда был предельно осторожен в словах и делах, ему удалось так долго продержаться рядом с Тасянь-Цзюнем.
Но в эту дождливую ночь, увидев загнанного в угол и изможденного до крайности Чу Ваньнина, щеки которого были белее, чем фарфор чайной чашки, он невольно отвел взгляд и, вглядываясь в мрачную дождливую ночь снаружи, вдруг почувствовал, что сердце его обуревают очень смешанные эмоции.
Лю Гун не знал, как утешить Чу Ваньнина, поэтому, запинаясь, повторял снова и снова:
- Выпейте еще немного. Выпейте, эту чашку вам нужно допить... имбирный чай рассеет холод, говорят, что дурные сны снятся людям из-за холода в теле. Выпейте перед сном и сможете спать без кошмаров.
Чуть позже, впав в оцепенение, он тихо пробормотал:
- Моему сыну прежде тоже снились кошмары, так я давал ему попить, и он сразу засыпал спокойно...
Но этот шепот было слишком тихим, так что Чу Ваньнин его не расслышал.
Старый слуга подождал, пока он допьет чай, после чего медленно вышел с подносом, перед дверью украдкой вытерев уголки глаз. Сердце старика дрогнуло и размякло, но сделать он все равно ничего не мог, поэтому уныло побрел прочь, и лишь спина его выглядела еще более сгорбленной, чем раньше.
Наконец его поникшая фигура исчезла в конце крытой галереи.
На самом деле старик Лю был прав. Если он хочет остановить Ши Мэя, лучше всего сделать это до открытия Пространственно-временных Врат Жизни и Смерти. Если он упустит этот шанс, исправить положение будет практически невозможно.
Чу Ваньнин сидел в одиночестве в обезлюдевшем Дворце Ушань. Он прекрасно понимал, что в итоге все-таки проиграл Ши Мэю. В прошлой жизни он слишком поздно обнаружил правду, так что все его жертвы и планы лишь на десять лет отсрочили это бедствие.
В конце концов, все вернулось к исходной точке.
Он старался изо всех сил, но в итоге у него ничего не вышло.
Во многих книгах записано, если время и пространство будут нарушены, неминуемо грядет Небесная Кара, но даже если бы не было никакой Небесной Кары, два мира уже погрузились в хаос. В последние годы многие люди этого мира в глубине души уже приняли тот факт, что разум Тасянь-Цзюня был поврежден, поэтому он не волновался ни о чем и жил легко и комфортно, не думая о завтрашнем дне.
Вечером того дня он вернулся с кувшином «Белых Цветов Груши».
Наполнив до краев стоявшие перед ними чаши, он сказал Чу Ваньнину:
- Дорога Мученичества почти закончена.
- ...
- Когда закончу помогать Хуа Биньаню с этим делом, смогу отдохнуть, - император сделал глоток вина, вкус которого был так долго ему недоступен, и рассмеялся. - О, все тот же вкус, - он снова поднял глаза на Чу Ваньнина. - Когда они вернутся в свое Царство Демонов, ты хочешь остаться с достопочтенным в этом мире или вместе уйти в тот мир через Пространственно-временные Врата Жизни и Смерти?
Взглянув на него, Чу Ваньнин спросил:
- А Ши Мэй?
- Ши...
Тасянь-Цзюнь на мгновение оцепенел, а затем нахмурил черные брови. Его лицо выглядело ошеломленным, потерянным и даже немного болезненным. Поставив чарку с вином, он поднял руку, чтобы потереть лоб.
Чу Ваньнин внимательно наблюдал за каждым его движением. Хуа Биньань действительно слишком сильно спутал сознание Тасянь-Цзюня. Одно упоминание имени «Ши Мэй» ставило его в тупик, так что теперь он просто не мог даже думать об этом.
В конечном итоге, Тасянь-Цзюнь почувствовал, что его голова сейчас треснет от боли. Он вдруг отшвырнул чарку и в неровном свете свечей уставился покрасневшими от усталости глазами на человека перед собой.
- Понятия не имею.
Он закрыл глаза и притянул Чу Ваньнина поближе. Посидев вот так какое-то время, он вдруг наклонился и лбом уперся Чу Ваньнину в живот, чтобы вдохнуть исходивший от него аромат цветущей яблони.
- Не спрашивай меня снова.
После этого дня Тасянь-Цзюнь стал вести себя почти так же, как в прошлой жизни, а в чем-то даже значительно хуже.
Этот превращенный в оружие труп, который не должен был иметь никаких чувств, похоже, очень боялся, что Чу Ваньнин опять вдруг исчезнет или умрет, поэтому использовал свои самые мощные заклинания, чтобы запереть его. Днем Тасянь-Цзюнь занимался изготовлением марионеток Вэйци Чжэньлун и прокладыванием Дороги Мученичества, а по возвращении всю ночь без сна и отдыха занимался с ним любовью. Казалось, что только самый бурный секс был способен ослабить беспокойство в его сердце, словно, только утонув в тепле Чу Ваньнина, он мог убедиться, что это все не сон.
- Ваньнин... - в тишине ночи бормотал крепко спавший рядом с ним мужчина, - позаботься обо мне...
Даже прекрасно понимая, что это совершенно невозможно, в такие моменты Чу Ваньнин чувствовал, что у мужчины, с которым он так сильно и тесно сплетен телами, все еще есть душа. Он чувствовал, как в груди его громко и сильно бьется сердце, да и лицо его как две капли воды похоже на лицо того умершего юноши.
А когда он хрипло звал его «Ваньнин», в голосе Тасянь-Цзюня ему слышалось что-то слишком похожее на любовь.
На шестой день двери зала со скрипом отворились.
Снаружи по прежнему лил дождь. Вошедший убрал свой мокрый бумажный зонт и, приподняв подол липнущих к ногам мокрых одежд, шагнул в зал.
- Учитель.
Гость был похож на корень лотоса, весь в белом и волосы покрыты повязанным шарфом[1]. Персиковые глаза, казалось, были полны любви ко всему живому, однако под ними залегли синие тени. После того боя у Пагоды Тунтянь Ши Мэй впервые пришел проведать Чу Ваньнина во Дворце Ушань.
[1] 一字巾 yī zì jīn - повязка, типа шарфа, закрывающая голову.
- Я хотел навестить Учителя раньше, но не мог отлучиться. Только сегодня наконец появилось немного свободного времени. Прошу, не вините меня за опоздание, Учитель.
Чу Ваньнин лишь мельком взглянул на него и тут же отвел глаза в сторону.
Ничуть не смутившись, Ши Мэй уселся перед Чу Ваньнином. Возможно потому, что прокладывание дороги шло достаточно гладко, он пребывал в отличном настроении, и глаза его ярко сияли.
- Все еще злитесь на меня?
- ...
- Врата в Царство Демонов вот-вот откроются. Неужели нет ничего, о чем Учитель хотел бы меня спросить?
Чу Ваньнин по-прежнему не отвечал, искоса глядя на дождь за окном. Его хрупкость и смятение проявлялись только перед людьми, которых он глубоко любил, а Ши Минцзин исчерпал все отмеренное ему душевное тепло, поэтому перед ним он был ледяной скалой, которую не могли растопить ни настойчивость, ни упорство.
- Я пришел поговорить с вами по душам, - со вздохом сказал Ши Мэй. - Так что, пожалуйста, скажите мне хотя бы слово.
В ответ Чу Ваньнин бросил ему ровно одно слово:
- Убирайся.
После снедавшего его перед решающей битвой беспокойства, по мере того, как близилось успешное завершение дела, душевное состояние Ши Минцзина значительно улучшилось, и он стал значительно мягче и спокойнее. Он не рассердился из-за отстраненности и холодности Чу Ваньнина, а вместо этого с улыбкой сказал: