Страница 27 из 203
Он схватил Чу Ваньнина за подбородок и, запрокинув его голову, заставил смотреть в свои черные глаза. Кожа под его пальцами была влажной и холодной.
- Чу Ваньнин, лучше тебе сразу кое-что уяснить, - процедил он сквозь стиснутые зубы, - на этом свете больше нет образцового наставника Мо. Пусть ты не желаешь это принять, как бы ты не сопротивлялся этой правде, он больше не сможет вернуться.
В сердце Чу Ваньнина словно вонзился шип, его лишенное выражения лицо едва заметно дрогнуло. Такая реакция, несомненно, еще сильнее разожгла ревность Тасянь-Цзюня. В его сердце взметнулось злое пламя, и он резко подался вперед, чтобы накрыть своими губами ледяные губы Чу Ваньнина.
Неторопливо целуя его, он привычно начал снимать с него одежду. Пусть мужчина под ним был слишком твердой косточкой, но он столько лет грыз ее, что, естественно, знал какой у нее прекрасный вкус, если правильно ее расколоть и добраться до мягкого нутра.
Движения и приемы, которыми пользовался Чу Ваньнин, чтобы оказать ему сопротивление, были точно такими же, как и в прошлой жизни. Тасянь-Цзюнь без особого труда, почти играючи, блокировал эти атаки, после чего взял лежащую в изголовье кровати заранее подготовленную чудодейственную таблетку и без предупреждения поднес ее к его губам.
- Так или иначе, мы снова встретились после долгой разлуки, и этот достопочтенный не желает видеть, как ты отдаешься ему с холодным видом и без особого желания. Давай, глотай.
Когда он увидел, что Чу Ваньнин продолжает хмурить брови и изо всех сил пытается вырваться, его глаза похолодели. Он усилил нажим, пытаясь протолкнуть таблетку ему в рот, продолжая давить, пока губы Чу Ваньнина не начали кровоточить. Тогда Тасянь-Цзюнь резко наклонился и присосался к тонким бледным губам, грубо просунув язык внутрь его рта. Лекарство уже размокло, так что он без особого труда смог протолкнуть его языком в горло Чу Ваньнина.
- М-м-м...
Насыщенный ржавый вкус крови таял на губах. Когда его гибкий влажный язык протолкнул размякшую таблетку в глотку Чу Ваньнина, не в силах вырваться, тот был вынужден ее проглотить.
Стоило Мо Жаню отпустить его, и он тут же выгнул спину и, содрогаясь от рвотных позывов, закашлялся.
- Такая неглубокая глотка?
- ...
- Когда ты брал у него в рот, что-то я не заметил, что тебе хочется блевануть?
Словно увидев призрака, Чу Ваньнин тут же поменялся в лице. Повернув голову, он, широко открыв глаза, уставился на полное насмешки бледное лицо Тасянь-Цзюня.
- Что, думал, что о твоих с ним делишках никто не знает? - с некоторым самодовольством, но также и нескрываемой досадой продолжил Тасянь-Цзюнь. - На самом деле обо всем, что вы там творили, этот достопочтенный знает как никто другой.
На этих словах он скинул промокшую от дождя верхнюю одежду и забрался на кровать. Мягкое покрывало из звериных шкур тут же упало. Опираясь на вытянутые руки, чуть выгнув широкую спину, он уставился на лежащего под ним человека.
Дождевые капли с его мокрой челки падали на щеку отражавшегося в его глазах Чу Ваньнина.
Взгляд Тасянь-Цзюня потемнел. В какой-то момент он наклонился и, высунув кончик языка, слизнул эти пронизанные светом хрустальные капли. Почувствовав, как тело под ним напряглось, он с усмешкой сказал:
- Почему же ты все еще такой же чувствительный?
Если бы он сказал что-то такое раньше, Чу Ваньнин мог бы разъяриться и крикнуть «убирайся», но сейчас, его почти мертвое сердце было полно скорби и отчаяния, поэтому он лишь закусил губу и не только не стал браниться, но и вообще не издал ни единого звука.
Вот только, будь то кончики пальцев или каждая косточка в его теле, он по-прежнему не мог сдержать легкой дрожи. Как же он ненавидел эту позорную потерю самоконтроля.
Видя его дискомфорт, Тасянь-Цзюнь наоборот начал успокаиваться, чувствуя себя все свободнее и непринужденнее. Глядя на то, как под воздействием зелья растерянное лицо мужчины под ним постепенно заливается румянцем, он неспешно протянул:
- Кстати, он ведь не входил в тебя сзади, не так ли? - его рука опустилась еще ниже, и он прошептал на ухо. - Скажи мне, там ты как и прежде, все такой же тугой?
С таким красивым лицом он говорил такие грязные слова. Его голос становился все более завораживающим и обольстительным, кончики пальцев двигались все смелее и беззастенчивей, а под воздействием любовного снадобья ощущения от его прикосновений казались еще более яркими и возбуждающими. Тасянь-Цзюнь посмотрел на лицо человека, по которому тосковал днем и ночью, и, тяжело сглотнув, охрипшим от страсти голосом произнес:
- Если ты не ответишь, тогда я просто сам попробую войти... позволь мне проверить, скучал ли ты по мне внутри...
Это снадобье оказалось очень эффективным средством и подействовало очень быстро. К этому моменту спина Чу Ваньнина уже онемела, во всем теле не осталось сил даже на то, чтобы двинуть пальцем, так что ему оставалось лишь позволить Тасянь-Цзюню закинуть его ноги себе на плечи и войти в его тело.
Он резко закрыл глаза, и ресницы его затрепетали.
Это было совсем иначе, чем было с Мо Жанем. Тасянь-Цзюнь всегда ленился уделять время на предварительные ласки и был не особо нежен в постели. Чу Ваньнин ясно слышал, как он снимает одежду, а в следующее мгновение уже почувствовал давление его обжигающе горячего члена, который был в полной готовности и жаждал поскорее вторгнуться в его тело.
В этот момент снаружи вдруг кто-то постучал в дверь:
- Ваше величество, старший великий мастер просит вас...
- Убирайся!
Одновременно с этим грубым криком раздался звон разбитого фарфора. Это Тасянь-Цзюнь схватил стоявшую на прикроватном столике чашку и запустил ею в дверь, прежде чем не умеющий правильно расставлять приоритеты слуга не ворвался в комнату.
Дверь в зал тут же захлопнулась и после этого больше никто не осмеливался пытаться войти, чтобы им докучать.
Проведя огрубевшей подушечкой большого пальца по губам Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь сказал:
- Вот видишь, здесь остались только ты и я. И можем быть только ты и я.
За окном ветер и дождь сменяли друг друга[3], грохотал гром и сверкали молнии.
[3] 风雨交加 fēngyǔjiāojiā «ветры и дожди (грозы) сменяют друг друга» - обр. в знач.: несчастье за несчастьем, беда за бедой; сплошные беды.
В опустевшем на долгие годы Дворце Ушань император наконец-то принимал на своем ложе того, кто ушел навеки, но все же вернулся[4]. Тасянь-Цзюнь сосредоточенно наблюдал за каждым изменением в лице и теле Чу Ваньнина, как под воздействием афродизиака его бледная кожа расцветает румянцем, и чувствовал, что этой ночью возрождается тот огонь, что много лет назад погас в его сердце.
[4] 归人 guīrén - человек, вернувшийся в родной дом; умерший, отошедший, покойник.
Его наложница Чу, его Ваньнин, его вновь разгоревшийся уголек в мире людей[5].
[5] 死灰复燃 sǐhuīfùrán «остывшая зола разгорелась вновь» - обр. в знач.: восстать из пепла.
В этот момент за этим пологом все утраченное тепло вновь вернулось в его объятья.
- Больше никто не сможет нас потревожить. Учитель... наложница Чу этого достопочтенного, - Тасянь-Цзюнь прижался к Чу Ваньнину еще сильнее и, наклонившись к его уху, тихо сказал, - говорят, встреча после долгой разлуки прекрасней медового месяца. Ты так долго был в разлуке со мной, и, как видишь, этот достопочтенный не из тех, кто уклоняется от исполнения супружеского долга.
На этих словах его рука скользнула вниз и обхватила ладонь Чу Ваньнина.
Тасянь-Цзюнь поймал судорожно сжатые в кулак дрожащие пальцы и один за одним разогнул их, после чего поднес к своим губам и поцеловал каждый. После этого он с силой потянул руку Чу Ваньнина вниз и заставил крепко обхватить его уже давно отвердевший, перевитый набухшими венами огромный член.