Страница 23 из 203
Спустя время Хуа Биньань смог нащупать след созданной кем-то трещины в Пространственно-временных Вратах Жизни и Смерти, но почему-то наотрез отказался говорить ему, кто именно оставил ее. Очень скоро этот хитрец прошмыгнул через эту щель в другой мир, с радостью оставив Тасянь-Цзюня здесь в одиночестве, наказав трудиться не покладая рук. Пока он усердно работал, единственным утешением для него было то, что Хуа Биньань время от времени присылал ему весточку с той стороны.
Так он узнал, что часть его души возродилась в другом мире. Также до него дошли новости о Ши Мэе, о Сюэ Мэне, Е Ванси и Наньгун Сы, которые давно почили в этом мире.
Узнал он и кое-какие новости о Чу Ваньнине.
Хуа Биньань посылал ему очень короткие письма и, казалось, берег слова словно золото. Кроме того, Тасянь-Цзюнь на дух не переносил острый, словно жало скорпиона, почерк Хуа Биньаня.
Но эти письма стали для такого живого мертвеца, как он, самой большой надеждой, похожей на глоток воздуха для человека, тонущего в морской пучине. Он хранил каждую весточку, а когда их долго не было, впадал в отчаяние и снова, и снова перечитывал полученные ранее письма с приказами, от которых его тошнило.
Иногда он чувствовал что, должно быть, сошел с ума.
В сумерках слуги подавали ужин. Ему нравилась эта суета, поэтому после своего возрождения он приказал всем слугам собираться на ужин в главном зале. Лениво возлежа на мягком троне, он смотрел, как они едят, и время от времени спрашивал их, какова на вкус их еда.
В былые дни Тасянь-Цзюнь не любил читать, но в эти годы, когда рядом с ним никого не осталось и не с кем было коротать долгие ночи без сна, чтобы разогнать тоску он вынужден был перелистывать бумажные книги и просматривать бамбуковые дощечки. Пристрастившись к чтению, он открыл для себя, что разбирать слова[6] даже весело.
[6] 咬文嚼字 yǎo wén jiáo zì «грызть иероглифы и жевать слова» - обр. в знач.: тщательно обдумывать слова и предложения; оттачивать каждое слово, заниматься буквоедством.
Например, если ему хотелось, чтобы кто-то съел жареный в масле рис, он мог цветисто загнуть:
- Давай, для этого достопочтенного вкуси раскат весеннего грома[7].
[7] 平地一声雷 píngdì yī shēng léi «как раскат (весеннего) грома» - крутой поворот событий; в провинции Шаньси именно так называют хрустящий рис. От переводчиков: это метафора крупной счастливой перемены: внезапной славы или повышения статуса. Само выражение из стихотворения «Радостно летающие иволги» Вэй Чжуана (836-910), которое описывает бурное оживление в народе, напоминающее жарящийся в масле рис (похоже на изготовление попкорна). Проще говоря, император начал выражаться заумно и высокопарно.
Или если ему хотелось заставить человека пожевать шпинат, он говорил:
- Пригуби чашу красноклювого зеленого попугая[8].
[8] 红嘴绿鹦哥 hóng zuǐ lǜ yīng gē - красноклювый зеленый попугай; метафора шпината из книги Лу Синя 1881-1936 «Продолжение романа под шелковым императорским пологом: Беседа о императоре»: «Но если это шпинат, он может даже рассердиться, потому что это простой, дешевый товар, поэтому в его присутствии называют его не шпинатом, а другим названием, «красноклювый зеленый попугай». От переводчиков: возможно, Пирожок намекает, что этим капризным красноклювым шпинатом был именно Тасянь-Цзюнь.
Заставить неграмотного читать само по себе трудное дело, а если этот неграмотный еще и так этим увлечен, тут напрашивается лишь один вывод: других радостей в его жизни просто не осталось.
Когда оживленный пир был в самом разгаре, прибыл посыльный с новостями:
- Ваше величество, старший великий мастер тоже вернулся.
- Один?
- Вместе с главой Цитадели Тяньинь, госпожой Му. Они просили передать, что сначала им нужно подготовить ритуал жертвоприношения, после чего они поприветствуют вас должным образом.
Отщипнув от лежащей на серебрянном подносе пурпурной грозди виноградинку, Тасянь-Цзюнь со скучающим видом сказал:
- Тогда пусть не торопятся, этот достопочтенный наслаждается отдыхом.
Посыльный продолжил:
- Кроме того, старший великий мастер просил передать вашему величеству одну настоятельную просьбу.
- Какую?
- В ближайшие дни вам следует быть предельно осторожным. Теперь, когда тот грешный мир в хаосе, «он» обязательно придет.
Взгляд Тасянь-Цзюня чуть просветлел:
- Ясно, этот достопочтенный знает, что делать, - со смешком ответил он.
Конечно же он знал, что этот человек может прийти.
Два мира переплелись, миллионы беженцев рассеялись по белу свету, образцовый наставник Мо умер, и Пик Сышэн пал... Так же как у него, у Чу Ваньнина больше ничего не осталось, так что, скорее всего, он придет, чтобы, поставив на кон свою жизнь, поквитаться с ним.
Тасянь-Цзюнь не боялся, более того, в глубине души с нетерпением ждал этой встречи.
Этой глубокой ночью во дворце тут и там мерцали одинокие свечи и только во Дворце Ушань девять тысяч девятьсот девяносто девять огней рассеивали мрак, превратив ночь в полярный день.
Тасянь-Цзюнь позвал старика Лю и приказал ему:
- Вели слугам погасить половину свечей.
Было слишком светло, и он боялся, что Чу Ваньнин столкнется с трудностями, пытаясь незаметно проникнуть во дворец, поэтому решил ослабить меры предосторожности.
Лю Гун пошел выполнять приказ, а он стоял и ждал, пока старик не придет с докладом:
- Ваше величество, половина огней потушена.
Тасянь-Цзюнь осмотрел залитый тусклым светом внутренний двор и остался недоволен увиденным. Немного подумав, он приказал:
- Потушите все.
Старик Лю просто лишился дара речи.
Пока светильники во Дворце Ушань гасли один за другим, огонь в сердце Тасянь-Цзюня разгорался все сильнее. У него было смутное предчувствие, что Чу Ваньнин скоро придет. Скорее всего этот человек будет одет в те же белые одежды, с лицом исполненным праведного негодования и ртом полным утомительных нравоучений, горящий желанием отомстить за образцового наставника Мо.
Лишь подумав об этом, он почувствовал возбуждение и кончиком языка облизнул губы и ровные белые зубы. В глубине покоев за тюлевым пологом он оставил всего лишь один светильник на высокой бронзовой подставке в виде переплетающихся цветущих ветвей. Этот огонь Тасянь-Цзюнь зажег для отчаявшегося мотылька Чу Ваньнина, чтобы показать ему, что он здесь и ждет, когда, себе на погибель, он атакует его.
Глубокой ночью за окном начал моросить дождь.
Под перестук дождевых капель Тасянь-Цзюнь переоделся в свое лучшее расшитое золотом одеяние для торжественных выходов, собственноручно расстелил матрас и мягкое покрывало, разложил подушки. Осмотрев комнату, он почувствовал, что чего-то не хватает и, в конце концов, приказал подогреть на пару кувшин выдержанного вина «Белые Цветы Груши».
При полном параде и с подогретым для гостя вином император стоял у окна, смотрел на усиливающийся дождь и караулил тюлевый полог. Он не призвал Бугуй и до самого конца не собирался этого делать.
Наоборот, охраняя вино и согревая постель, он строил далеко идущие планы, злорадно думая про себя: «Пф, когда Чу Ваньнин придет, непременно заставлю его узнать, как безжалостен мой меч[9]!»
[9] От переводчиков: конечно, здесь речь не про Бугуй, а про другое «смертельное оружие ниже пояса», коим Мо Жань прославился еще в отрочестве.
[1] 长门怨 zhǎngmén yuàn чанмэнь юань «обида Чанмэнь» - обр. в знач.: застарелая обида между мужем и женой. Чанмэнь - это название «холодного дворца», куда по преданию сослали императрицу Чэнь, поэтому в классической поэзии династии Хань «обида Чанмэнь» часто используется для выражения горя впавшей в немилость супруги или наложницы.