Страница 39 из 77
Меня бросало то в жар, то в холод. Передо мной на столе стояла чаша. Красивая. Бронзовая, с серебряной чеканкой, изображающей птиц. Гавейн получил ее в подарок от какого-то ирландского короля. Я взяла чашу, повертела в руках, выпила глоток… Могу сказать, что завтра же прекращу… Но ведь не прекращу же. Не смогу. Хочу, конечно. Ради безопасности королевства, ради Артура… Но этого недостаточно.
— Друг мой, — проговорила я с трудом, — вспомни: однажды любовь сделала тебя клятвопреступником, со мной случилось то же самое. Я не могу с этим покончить. Постарайтесь понять.
— Моя леди. — Гавейн коснулся моей руки, и я подняла глаза: теперь на его лице осталось только страдание, холодность и отстраненность исчезли. — Что я должен сделать?
— Наверное, сказать Артуру. — Я сама удивилась собственному голосу, грубому и хриплому.
— Я не могу предать вас.
Слова меня удивили. Но, похоже, он говорил всерьез.
— Но это ваш долг. Вы приносили клятву Верховному Королю. Лучше пусть Артур узнает от вас, чем от Медро и его приятелей, и пусть узнает только он. Тогда он придумает, как ослабить удар… — Гавейн, не соглашаясь, помотал головой. — Если не скажете вы, то кто скажет? Это не предательство. Мы уже предали себя. Дальше некуда.
— Я считаю себя вашим другом. Мой сын чтит вас превыше Пресвятой Богородицы. Бедивер был мне братом с тех пор, как я впервые прибыл в Камланн. А в последние месяцы он боится говорить со мной. Как я могу предать вас позору, ссылке или смерти? Как я смогу сказать милорду, что его жена и его ближайший друг изменили ему? Если ваша связь обнаружится, то пусть это произойдет не по моей вине. Но я умоляю вас, моя леди, вы же любите мужа, друзей и королевство, прекратите это. Я бы умолял Бедивера, но уж если вы меня не слышите, то он и подавно не услышит.
Рыцарь пребывал в отчаянии. Его на части разрывала любовью ко всем нам.
— Хорошо, — сказала я. — Постараюсь. — Я даже наполовину поверила, что смогу это сделать. Больше всего мне хотелось умереть. А ведь и в самом деле это выход. И конец всем нашим проблемам. И не надо больше бояться, что истина откроется. Вот только умирать не хочется. Хочется к Бедиверу. Может, мы как-нибудь сумеем всех обмануть? Может, ситуация в Камланне как-то поменяется…
Я допила вино, надеясь успокоиться, и вернулась с Гавейном в Зал.
Я договорилась о свидании с Бедивером. В Камланне много места. Постройки занимали едва ли половину. На восточном склоне кое-как пристроились несколько заблудших деревьев, молодых дубов, берез и зарослей ольхи. Нечего там было делать людям. У самой стены притулился какой-то сарай. Вот там мы и собирались встретиться. Бедивер пришел раньше меня. Еще спускаясь с холма, я услышала, как он напевает ту самую песенку, которую играл Гавейн в Зале.
Рыцарь сидел на пне перед сараем, крутя в пальцах белое перо какой-то птицы. Он услышал шаги и встал. Лицо озарилось теплой улыбкой. В кронах деревьев проносился ветерок, солнце плясало на листьях, и я поняла, что ни за что не смогу сказать: все кончено.
— Гавейн знает, — сказала я, подходя к нему. — Но он будет молчать. Он не хочет нас предавать. Но умоляет прекратить отношения.
Улыбка Бедивера исчезла, но он уже обнял меня. Я положила руки ему на плечи, чувствуя, как солнце греет мне спину. По телу пробежала дрожь.
— Мы должны положить этому конец, — прошептала я.
— Верно. Должны.
Но ни один из нас не шевельнулся.
Глава седьмая
В начале июня Артур выехал из Камланна, чтобы навестить короля Эльмета, поссорившегося в очередной раз с королем восточных англов. Оба противника не хотели доводить до нас причину ссоры. Мы с Бедивером снова остались на хозяйстве в крепости. Меня немного удивило, что остался и Гавейн. Впрочем, Артур решил дать рыцарю отдохнуть и надеялся, что Гавейн присмотрит за братом.
А напряжение в крепости росло. Кое-кто из приятелей Мордреда вполне мог заподозрить нас с Бедивером в намерениях захватить власть, пока Артур в отъезде. Уже вскоре после того, как король покинул крепость, случился поединок. Один из наших сторонников был убит. Его противник оказался тяжело раненым. Его отправили к Грифидду лечиться. Но этим дело не кончилось. Все знали, на чьей стороне симпатии Грифидда, и многие начали говорить, что он либо отравит раненого, либо даст ему умереть своей смертью от ран. В конце концов, нам удалось уладить этот вопрос — мы объявили, что Артур вынесет свой приговор этому воину после возвращения. Охрану к раненому приставить запретили, а друзьям этого человека позволили перенести его в дом, где он жил, и оставаться там до выздоровления. Заключать его под стражу не было смысла — из-за слабости и потери крови на побег он был не способен. Находились такие, кто и после этого ворчал по поводу «хитрой шлюхи» и «выскочки-иностранца». Поединков пока не случалось, но теперь уже, скорее, потому что напряжение достигло предела, и представители обеих группировок уже не рисковали оскорблять друг друга поодиночке. Любая следующая ссора грозила уже не поединком, а серьезным вооруженным столкновением, в котором могла бы принять участие вся крепость. Правда, мне казалось, что Мордред пока не готов к открытому противостоянию. Я ждала. Он тоже ждал.
Незадолго до возвращения Артура напряжение немного ослабло, и я решила устроить пир. Я надеялась, что обильное застолье, песни о военных подвигах могли бы напомнить о былом Братстве и еще уменьшить напряжение. Пир предполагался не официальным, поэтому на него допускались и женщины, а при них, как я полагала, мужчины будут вести себя сдержаннее.
Сначала все шло хорошо. Кей попросил у меня разрешения привести Мэйр, чтобы она сидела рядом с ним, и она пришла, в прекрасном платье, с одолженными драгоценностями, возбужденная и обрадованная, как маленький ребенок. За высоким столом много смеялись, Талиесин произносил хвалебные речи, и казалось, будто Мордред никогда не приезжал в Камланн, хотя он молча сидел среди нас. За нижними столами тоже много шутили и смеялись, но немного натужно.
Подошел Талиесин, присел в конце высокого стола и, сославшись на усталость, с улыбкой передал арфу Гавейну. Рыцарь ответил какой-то шуткой и сыграл ирландскую песню о роднике, которая успела полюбиться британцам. Потом он протянул арфу Бедиверу.
— Хочешь, чтобы я выглядел дурак дураком, играя после тебя? — расхохотался Бедивер. — Отдал бы арфу Кею, чтобы все могли посмеяться. Ну, ладно, если уж петь… — и он одной рукой очень неплохо сыграл и спел старое латинское стихотворение, которое мне очень нравилось. Голос у Бедивера, конечно, не шел ни в какое сравнение с голосами наших признанных певцов, но арфа звучала чисто и сильно. Закончив, он передал арфу мне. Я мимолетно пожалела, что в молодости пренебрегала музыкой, предпочитая книги песням, и предложила инструмент Мордреду, сидевшему слева от меня.
Медро взял ее с любезной улыбкой, и заиграл прелюдию к балладе о прелюбодейке Блодьювед. Прежде чем начать петь, он со значением посмотрел на меня, выдержал паузу, чтобы все заметили его взгляд, и только потом запел. Его намек поняли все, кто в это время отвлекся от еды и питья. Что мне оставалось делать? Сохранять спокойствие и делать вид, что я здесь настолько ни при чем, что даже не обращаю внимания на любые намеки.
Мордред оборвал пение на середине и протянул арфу сидевшему рядом Гвину. Юноша принял ее с серьезным видом. Попробовал струны, не расстроены ли, затем решительно поднял глаза.
— Не понимаю, почему вы не закончили песню, — сказал он, обращаясь к Мордреду спокойным голосом. — С арфой что-то не так?
Улыбка Медро не изменилась, но глаза его опасно блеснули. Он возненавидел Гвина с того момента, как узнал, что брат признал его своим сыном. Свое отношение он скрывал с трудом, или не старался скрывать. Гвин, в свою очередь, тоже не скрывал своей явной неприязни к Мордреду, и в этом они были честны друг с другом.
— Нет, с арфой все в порядке. Просто баллада слишком длинная, вряд ли годится для сегодняшнего вечера.