Сигиец

— Будет некогда, — сказал преступник.

— Это еще почему? — недовольно пошевелил усами Штренг.

— Будешь писать объяснительный рапорт полицмейстеру, на каком основании задержал гражданского исполнителя Комитета следствия Ложи.

При слове «Ложа» полицейские вздрогнули. Ганс принялся спешно разворачивать изъятый лист бумаги. Губерт Штренг брезгливо сморщился, словно кто-то в комнате протяжно, мерзко и очень громко перднул.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил надзиратель, когда Ганс поднял от листа растерянные глаза.

— Так это, эдлерхэрр… — промямлил полицейский. — Оно самое…

— Что «оно»? Ну-ка дай сюда, — потребовал Штренг, протягивая руку.

Ганс подошел к начальнику, нехорошо, с пренебрежением и неприязнью косясь на убийцу. Надзиратель выхватил лист бумаги из руки подчиненного, встряхнул, расправляя потрепанные края. И задрожал мелкой дрожью злобы, едва мельком пробежался глазами по содержанию.

Розыскной пермит с наглой рожей беглого колдуна на пол-листа. Настоящий, хоть и старый, с поистрепавшейся голубой печатью и всеми подписями главных колдунов. Ненастоящих, впрочем, и не бывает. Еще не нашлось мастака, в равной степени умелого и безмозглого, чтобы подделать чародейские документы.

А это значило, что перед Губертом Штренгом стоял с поднятыми руками временный гражданский исполнитель Комитета следствия Ложи, которого никто и пальцем тронуть не смеет, пока он размахивает такой бумажкой. Хоть к генерал-губернатору явится и пристрелит его — если Ложа посчитала, что генерал-губернатор угрожает Равновесию, значит, его можно стрелять. Если пермит выписала.

Можно, конечно, связать крысолова, кинуть в клетку и даже вздернуть, но это если совсем уж живется скучно или мозгов нет.

Губерт Штренг дураком отнюдь не был. И, как ни крути, все-таки являлся представителем закона и даже пытался делать так, чтобы все жили и не мешали жить другим. Но Штренг представлял закон имперский, а у колдунов свои собственные, и они очень не любили, когда кто-то лез на их территорию. Не любили сильнее, чем надзиратель Штренг не любил выходить на улицу в дождь и когда кто-то устраивал дебош на его участке.

— За неимением представительства Ложи в этом городе, — сказал крысолов, не опуская рук, — прошу зафиксировать и засвидетельствовать, что разыскиваемый преступник против Равновесия отказался сдаться и был убит при попытке задержания.

Губерт глянул на него из-под бровей, цокнул языком, брезгливо отпихнул с дороги женскую тряпку носком сапога, прошелся по комнате и остановился в паре шагов от окровавленного, с лишними, не предусмотренными природой дырками трупа. Хватило нескольких коротких взглядов, сверившись с портретом, чтобы прийти к очевидному выводу: рожа на пермите и рожа под окном — одна и та же, хоть и с разницей в несколько лет. Крысоловы, конечно, были сборищем отбросов, бывших каторжников и уголовников, но в одном их упрекнуть нельзя: они не ошибались. По крайней мере, надзиратель ни разу не слышал, чтобы кто-то рассказывал об ошибившихся крысоловах.

— Опустить оружие, — скомандовал Штренг. Полицейские с большой неохотой поставили курки на предохранительный взвод. Надзиратель повернулся к крысолову, сурово взглянул исподлобья, постукивая себя по плечу саблей. — Не стой, как сыроед пленный. Свободен.

— Благодарю, — сказал он, опуская руки.

— Что, вынес за Ложей мусор залежавшийся? — хмыкнул Губерт.

— Да.

— Ждешь, когда в ножки поклонюсь да спасибо скажу?

— Жду, когда вернешь пермит.

Надзиратель потряс документ, почему-то сомневаясь, стоит ли его возвращать, но все же передал крысолову и отошел на пару шагов. Что-то в нем было такое, отчего невольно возникало желание держаться подальше.

— Покойника сам вынесешь или трупоносов звать? — деловито поинтересовался Штренг.

— Он без надобности.

— Ну да, конечно, — мрачно усмехнулся надзиратель, со злостью вогнав саблю в ножны, и уперся в бока. — А мне, значит, теперь рапорт в Ложу твою писать, да?

— Да.

— Ну и как тебя, герой, в рапорте обозначить?

— Хуго Финстер, — ответил крысолов, на мгновение задумавшись.