Сигиец

Он подошел к кровати, переворошил подушки, сорвал одеяло, из-под которого на пол медленно опустился мятый лист розыскного пермита. Сигиец наклонился, поднял бумагу и сложил вдвое, затем небрежно бросил на матрас и сел на край кровати.

У входа на полу валялся пистолет. Сигиец протянул к нему руку.

Из сумки на поясе он достал бумажный патрон. Поставил курок вернувшегося пистолета на предохранительный взвод, открыл крышку пороховой полки. В коридоре гремели шаги в тяжелых сапогах. Сигиец не стал отвлекаться. Скусив бумагу патрона, он насыпал порох на полку.

Губерт Штренг был очень недоволен и зол. Последнее, что он любил в своей жизни, — выходить из отделения участкового надзора. Особенно в дождь. Однако, когда в отделение прибежала девка Анжелики и, заикаясь и захлебываясь слезами, пропищала, что там кто-то кого-то убивает, Губерту Штренгу пришлось подняться из удобного кресла. Больше, чем выходить на улицу в дождь, он не любил, когда кто-то на его участке нарушал закон и порядок. Особенно в тех местах, где Губерта дополнительно благодарили за спокойствие и чувство защищенности.

Когда надзиратель вошел в «Морскую лилию», его встретила лишь стайка полуголых девиц, хлопочущая вокруг избитого вышибалы и бледной, полуобморочной Анжелики, возлежащей на софе. Штренг, упершись в бока, выпятив широкую грудь с золочеными имперскими львами значка надзирателя, грозно пошевелил усами, отмахнулся от налетевших на него девиц, с неразборчивым писком потянувших за рукав черного мундира, и призвал к порядку. Он умел это делать одним лишь словом. Буквально одним. В наступившей тишине страдающая Анжелика молча указала пухлой ручкой на лестницу. Штренг кивнул трем полицейским, взятым с собой, и поднялся по ступеням наверх. Ступени жалобно заскрипели под тяжестью имперского правосудия, возмущенного беззаконием.

Во главе полицейских Штренг демонстративно грохотал по коридору «Морской лилии» армейскими сапогами, грозно сверкал начищенной саблей. Из-за приоткрывшихся в комнаты дверей выглядывали оторванные от работы девки и прячущиеся за ними клиенты. Губерт не порицал безнравственность, хотя кое-кого из них не раз видел в окружении жен и выводка наследников. Грехом и развратом заведовал отец Фелиций. Обычно по субботам. Дальше по коридору.

Комнату, где произошли разбой и преступление, надзиратель определил сразу по вороху разбросанной одежды. Дверь была открыта. Не дойдя до нее нескольких шагов, Штренг жестом велел полицейским остановиться. Те скинули из-за плеча ружья, взвели курки. Двое из них по приказу надзирателя выступили вперед, взяли дверной проем на прицел. Сам Штренг прижался к стене и осторожно подступил к дверям. Кашлянул в кулак.

— Эй, недомерок! — гаркнул он. Штренг был отставным капитаном линейного пехотного полка, выслужившимся из солдат, и выбирать слова он любил не больше, чем выходить на улицу в дождь. — С тобой говорит участковый надзиратель Губерт Штренг! Приказываю, — он сделал значительную паузу, — немедля бросить оружие, выйти с поднятыми руками и сдаться! На милость императорского закона!

Штренг умолк, ожидая ответа. Ответа не последовало. Надзиратель недовольно пошевелил усами, однако продолжил переговоры, сменив тон:

— Не дури, сынок, нас здесь четверо, ты — один. Деваться тебе некуда. Начнешь дурить — враз наделаем дыр в твоей шкуре. Лучше сдавайся. Наш суд — самый честный и справедливый, Единый свидетель.

Ответа не последовало вновь, несмотря на призванного в свидетели Единого. Штренг нахмурился, шевеля усами и раздумывая, не кричит ли он в пустоту. «Морская лилия» была двухэтажным, но высотным зданием, прыгать из окна на брусчатку — однозначно переломать себе ноги. Да и куда прыгать — окна выходят на саму улицу, а не задние дворы. Преступник, конечно, подонок, но вряд ли самоубийца.

— Сдавайся! — крикнул Штренг, теряя терпение. — Или возьмем тебя силой! Считаю до пяти. Раз. Два…

— Заходите, — послышался голос из комнаты.

Губерт от удивления даже растерялся.

— Эээ? — протянул он, крепко сжимая эфес сабли. — Ты там сдурел, что ли? Ну-ка выходи! Живо!

— Вы нужны здесь, — сказал преступник. — Вам ничто не угрожает.

— Ну ты сукин… — заворчал Штренг, отступая назад. — Ганс! — властно кивнул полицейскому, указывая ему на свое место.

Полицейский подбежал, бряцая саблей и прижимая к груди мушкет наперевес, встал у двери, присел, опираясь на ружье, сдвинул кивер на затылок, быстро выглянул в дверной проем.

— Ну?

— Сидит, эдлерхэрр, — отозвался Ганс.

— Сидит⁈

— Угу, — энергично покивал полицейский.

Штренг тяжело задышал, шевеля усами, и решительно вынул саблю из ножен.

Надзиратель кивнул полицейским. Один из них встал напротив дверного проема, целясь в комнату. Второй, осторожно переступая, не опуская ружья и не убирая пальца со спускового крючка, вошел внутрь. Следом за ним — Ганс. Потом сам Губерт парадным шагом с саблей на плечо.

В тесной комнатенке красных тонов пахло пудрой, духами, порохом и кровью. Из мебели были разве что свернутая с места кровать, трельяж с зеркалом, опрокинутый на пол стул и полулежащий под окном покойник в кальсонах и в луже натекшей с него крови. На кровати неподвижно сидел его убийца, которого тоже можно было бы счесть за мебель: не шелохнулся при виде надзирателя и не соизволил повернуть головы в треугольной шляпе. Направленные в него ружья тоже как будто не взволновали.

— Так-с, — произнес Губерт, переводя взгляд то на труп, то на убийцу. Остановился на последнем. — Встать! — отрывисто приказал он.

Убийца послушно встал. Надзиратель сконфуженно кашлянул: назвать «недомерком» лося, в котором больше шести футов роста, он погорячился.

— Руки!

Убийца послушно поднял руки. В левой он держал клочок пожелтевшей бумаги.

— Лицом ко мне!

Убийца повернулся. В «сынки» он тоже не годился. Губерту Штренгу было сорок три, убийце, судя по всему, немногим меньше.

— Ганс! Разоружить голубка.

— Не советую, — сказал убийца. — Если не хотите неприятностей.

— Ну ты мне поговори еще! — фыркнул надзиратель. — Ганс! — крикнул он замешкавшемуся полицейскому.

— Прочти, — убийца взглядом указал на лист бумаги в своей руке.

— Ты мне тут писульками в морду не тычь, — усмехнулся Штренг. — В участке разберемся.

Подошедший Ганс вырвал бумагу из руки задерживаемого.