Сигиец

За исключением стола, стула у плотно занавешенного окна, шкафа в углу и кровати возле стены в комнате больше не было ничего. Зато хватало пестрых шамситских ковров, которые устилали не только пол, но и висели на стенах. В моду эти ковры вошли еще при императоре Сигизмунде Шестом и спустя сто с лишним лет выходить из нее не собирались. Такие ковры, а вернее, их дешевые и безвкусные подделки, украшали даже некоторые ночлежки и притоны, в которых Бруно доводилось бывать. У Кассана они, естественно, были самыми что ни на есть настоящими, вытканными шамситскими ткачами, и украшали буквально каждую комнату. Их было столько, что спустя всего час после того, как Бруно оказался в гостях, глаз совершенно перестал их воспринимать, если не сделать над собой усилие.

Сигиец сидел с закрытыми глазами на застеленной кровати в одной рубашке и штанах, скрестив босые ноги. Бруно ждал, что тот недовольно поморщится, привлеченный светом, злобно зыркнет и выгонит вон, но быстро вспомнил, что обычные человеческие реакции сигийцу не свойственны. Он вообще никак не отреагировал на вторжение и не пошевелился. Даже веко не дрогнуло. Бруно с волнением присмотрелся к нему повнимательнее. Смотрел довольно долго, чтобы сделать тревожный вывод — сигиец не дышал.

Бруно растерянно поскреб пальцем за ухом. Странностей у сигийца, конечно, хватало, но дышать он любил ничуть не меньше самого Маэстро, а помирать вроде бы не собирался. Чувствуя себя и глупо, и неуютно, Бруно все же шагнул по мягкому ковру к кровати. Встал возле нее, затаив дыхание, склонился к неподвижной физиономии, поднес свечу…

Сигиец внезапно распахнул веки, цепко уставившись на Бруно. Пламя свечи отразилось двумя жуткими огоньками в зеркальной поверхности серебряных бельм.

— Еб твою мать… — полушепотом простонал Маэстро, отшатываясь от неожиданности и страха и хватаясь за сердце.

— Что? — спросил сигиец.

— Да ничего, — раздраженно проворчал Бруно. — Проверяю, живой ты или кони двинул, — почти честно признался он.

— Куда?

— Что «куда»?

— Коней двинул.

Бруно с шумом втянул сквозь зубы воздух, сдерживая рвущееся наружу негодование. Огонек свечи мелко задрожал. Сигиец моргнул, возвращая глазам обычное состояние, и продолжил смотреть на Бруно, слегка прищурившись от яркого с непривычки света.

— Я, знаешь ли, начинаю верить, что ты и впрямь покойник, — пробормотал Бруно, пятясь к двери. — Ну или точно с Той Стороны явился.

— Почему?

— По кофейной гуще!

Сигиец чуть нахмурил брови.

— Как это связано? — спросил он.

Бруно сокрушенно вздохнул от безысходности. Он уже толком не понимал: раздражает, настораживает, пугает или вызывает жалость странное поведение сигийца, который как будто знает все, но теряется в самых простых вещах.

— Это была шутка, — устало проговорил Бруно. — Ты понимаешь, что такое шутка?

Сигиец снова задумался, что выдало лишь робкое дрожание бровей, затем неуверенно кивнул — по крайней мере, Бруно этот кивок показался неуверенным — и сделал неглубокий вдох, начав спокойно и размеренно дышать, как будто не просидел неподвижной каменной статуей невесть сколько времени.

— Слушаю, — сказал сигиец, вырвав Бруно из легкого оцепенения.

— Тебе объяснить, что такое шутка? — постарался усмехнуться Маэстро.

— Ты хочешь спросить. Спрашивай.

Маэстро потоптался у порога. Захотелось молча выйти из принципа и банального упрямства, однако Бруно сдержал этот порыв. Он всегда считал, что если что-то само идет в руки, не стоит воротить нос, а пользоваться моментом.

— Зачем ты убил того кабирца? — притворив дверь, тихо спросил Маэстро и слишком поздно осознал, что спросил совсем не то, что намеревался.

Собственная наглость и смелость несколько встревожили. Бруно твердо решил не лезть не в свое дело от греха подальше. А даже если бы и собирался, раньше он никогда бы не спросил вот так сразу и в лоб. Наверно, знакомство с новым приятелем, не разменивающимся на церемонии, все-таки оказало свое пагубное влияние. И пугающе быстро.

Однако у сигийца, похоже, сегодня была по плану ночь признаний.

— Чтобы не передал информацию, — ответил он, не моргнув глазом.

Бруно нетерпеливо облизнул губы.

— Чего?

— Чтобы не рассказал, что Хуго Финстера, Дитера Ашграу и Вернера Зюдвинда больше нет.

— А кто это такие? Приятели Ашимаха?

— Не приятели. Ученики Машиаха.

— Смотрю, учиться у этого мужика очень вредно для здоровья, — нервно усмехнулся Бруно. — Слушай, — он перемялся с ноги на ногу, — а на этом свете есть хоть кто-нибудь, кого ты еще не убил или не хочешь убить, а? Ну, кроме Кассана.

Сигиец уставился на Маэстро, затем отвернулся, едва нахмурив брови.

— Ассам шайех-Ассам, — сказал он наконец, — Ассам-младший, Юсуф, Назир, Казим…

— Ладно, я понял, — торопливо перебил Бруно. — Понял, что саабинном быть рядом с тобой безопаснее — их ты убиваешь реже… Не надо! — он вскинул руку, испугавшись, что сигиец решит опровергнуть это высказывание и предоставит полный список кабирцев или гутунийцев, которых он предупреждал, а те не послушали.

— Это снова была шутка? — спросил сигиец.

— Это была ирония, — вздохнул Бруно со всей безысходностью.

— Ты не саабинн, убивать тебя не собираюсь.

— Прям камень с души упал! — всплеснул свободной левой рукой Маэстро. — Это не мое дело, конечно, — он переложил подсвечник из руки в руку, потряс освободившейся кистью, — но неужели ты настолько ненавидишь этого Машихама, что готов перебить кучу народу, лишь бы отомстить?

— Нет ненависти.

— Тогда почему?..

— Потому, что он не должен быть.

Бруно кисло поджал губы и цокнул языком с досады.

— По-твоему, это все объясняет, да? — пробормотал он, уже ни на что не надеясь.

— Семь лет назад Машиах, Дитер Ашграу, Вернер Зюдвинд, Артур ван Геер, Рудольф Хесс и Карл Адлер убили… меня, — сказал сигиец, глядя перед собой. — Всех меня, кроме этого. Этот преследовал Карла Адлера, но получил много повреждений… ранений, поэтому не смог убить Карла Адлера. Карл Адлер ушел, решил, что убил этого. Но этот восстановился.

Бруно настороженно замер и слегка сгорбился, оборачивая к сигийцу левое ухо. Он часто заявлял, что левым слышит лучше.

— Значит, — Бруно поморгал, — тебя было много?

— Семь.

— А! — воскликнул Маэстро, стуча пальцами по лбу. — Понял! Это на твоем языке означает «семья», да?