Страница 97 из 115
— Они же только про Сиверса из Берггофа спрашивали.
— Экая ты гусыня литовская! Слыхала ведь, что Шрадер тоже в Берггофе. При них могут быть еще какие-нибудь бумаги из Митавы — обоих заберут.
— Можно ведь убежать. Ведь день же — неужто они вовсе не поостерегутся.
— Только и надежды, только и надежды. Лишь бы не перепились…
С этой единственной надеждой корчмарь прожил до вечера. Нигде он не находил себе места. Обошел корчму, еще раза три взбирался на взгорок к погребку. Сходил к своим вершам и долго глядел через реку по направлению к городу, но ничего там не увидел. Прошел по дороге в сторону мельницы и послушал, не слыхать ли уже топота. Внезапно что-то надумав, вошел в стодолу, вынес лестницу, взобрался к оконцу верхней комнаты и отогнул подковные гвозди, которыми рама удерживалась в косяках. Напуганный каким-то шумом в лесу, чуть не падая, скатился вниз, столкнул лестницу, минуту спустя прибежал опять, отнес ее в стодолу и аккуратно поставил на прежнее место.
Уселся на пороге, сложил руки; и с безграничной покорностью поднял глаза к небу. Усы его шевелились — он молил бога, чтобы все сошло гладко.
2
Но на этот фаз польского бога не так-то легко было умилостивить… Верно, очень уж много грехов накопилось. И, по всем приметам видно было, что добром дело не кончится. Ребенок в комнате кричал без передышки, словно мать собиралась кинуть его в реку. Трижды ухала сова, даже громче обычного, хотя до сих пор засветло ее никогда не было слышно. Небо все заволакивала и заволакивала серая пелена, луна поднималась какая-то медно-коричневая, вечерняя заря словно залила Даугаву кровью.
Корчмарь все время следил за дорогой на Берггоф, прислушивался, и все-таки всадники появились у корчмы внезапно, никем не замеченные и не услышанные. Распахнули настежь ворота стодолы, некоторые всадники въехали туда, должно быть, собираясь остаться на ночь. Среди кучки, толпившейся перед корчмой, показался еще один приезжий — берггофский конюх. Корчмарь так и застыл от страха: ведь вот оно, так и вышло, чего он все время опасался! Грубо понукаемые солдатами, на телеге вертели головами фон Шрадер и Фердинанд Сиверс. Видать, всю дорогу спали мертвецким сном, а теперь тупо таращили глаза, пытаясь сообразить, что с ними произошло. Лица с перепою и со страху искажены, в зловещих багровых сумерках пленники скорей напоминали мертвецов, опоздавших до захода месяца вернуться на кладбище.
Скоро ноги ожили, и корчмарь принялся крутиться возле кучки солдат, пытаясь разнюхать, насколько вся эта история опасна. Десяток шведских слов, которые он знал, не помогли ему понять, о чем они там судят. Солдат латыш делал вид, что совсем не замечает корчмаря, разговаривал с офицером и выкрикивал указания на чистейшем латышском языке. Хоть бы уж сам швед распоряжался, а то какой-то мужик приказывает помещикам — нелепо и позорно. Тот, что так походил на атрадзенского Яна, подручного садовника, то и дело бегал в стодолу, перевязь его палаша съехала, ножны тарахтели по земле. Вот он повел оставшихся на дворе коней к коновязи — на них, видно, собираются еще куда-то ехать.
Корчмарь, крадучись, подобрался к латышу.
— Господа останутся тут на ночь либо еще куда поедут?
Тот просто отлягнулся. Угодить в корчмаря, правда, не угодил — каблук мелькнул возле самого колена.
— Убирайся, ты, польская рвань!
О! это уж совсем не к добру… Корчмарь поплелся к воротам стодолы, но там в сумерках ничего толком нельзя разглядеть. Три солдата уселись на крыльце корчмы и задремали, похоже — вчерашнюю ночь совсем не спали. А тот, подпоясанный мочалом, уже звал откуда-то из глубины:
— Эй, поляк, показывай, где у тебя сено!
Сено находилось в стодоле, за довольно высокой перегородкой, воротца в которой всегда закрыты, чтобы проезжие не добрались. Корчмарь пошел туда, покачивая головой: ежели уж поляком обзывают, дело совсем дрянь. Вздыхая, долго отмыкал, будто делал это в первый раз, и все же в конце концов пришлось отпереть; за спиной что-то злобно ворчали, — конечно, ничего хорошего. Корова, которой перебили первую дрему, сердито фыркнула, поднялась и хлестнула по бокам хвостом. Корчмарь повел солдат в правый угол.
— Здесь у меня лучше, а вот то скотина плохо ест.
Как раз здесь у него было ржавое, болотное сено с острецом, пушицей, больше годное для подстилки. Но парень был не такой уж дурак: вырвал пучок, скрутил в жгут и понюхал, потом пошел в другой угол.
— Пускай это хорошее тебе самому достается, а мы обойдемся вот этим. Солдатские лошади все сжуют.
Нет, даже голос у него, как у садовникова Яна… Такое да не сжевать! Оно еще издали пахнет. С душевной болью корчмарь поглядел, как его сено исчезало охапка за охапкой — куча в углу опадала все ниже. А охапки-то какие! Да что, эти негодяи своих лошадей целое лето не кормили, что ли? Корчмарь вышел поглядеть, носят ли и тем, что у коновязи. Как же — и лошадей-то всего восемь, а стравили с полвоза: «Кончено, — подумал он, — пропало… Чем же я корову зимой прокормлю?..» И его охватила такая горячая злоба, что он еле сдержался, чтобы не накинуться на усача, клевавшего носом на пороге.
Подпоясанный парень снова крикнул из ворот стодолы:
— Поляк, чего околачиваешься! Бери ведро и напои коней!
Мальчишка садовника им командует — времена-то какие пришли! Корчмарь прицепил ведро на крюк, сделанный из сука, и вытянул его с таким остервенением, что облил голые лодыжки. Проклятые! Похватать бы одного за другим, поскидывать в этот колодец, да еще камень сверху. Пускай гниют там. Но ничего не поделаешь. Он носил и поил вначале тех, что у коновязи, а Ян стоял рядом и глядел, чтобы напились как следует. И куда в этих проклятых влезает — по полтора ведра каждая выдула. У корчмаря пот капал на усы от натуги и злобы.
Когда были напоены стоявшие на дворе, приказали носить тем, что в стодоле. В колоде, как только стал наливать туда, что-то подозрительно зашуршало. Корчмарь пощупал. Точно — овес. У него там под сеном были припрятаны два мешка, чтобы корове зимой иной раз горстку подкинуть. И это пропало, потравили все! Корчмарь застонал и на миг привалился к колоде, чтобы передохнуть. Но и постоять здесь нельзя было, — лошадям, видимо, не нравился его дух, они злобно фыркали на воду и норовили, лязгая зубами, ухватить его за рукав. Звери дикие, а не лошади!
Едва он вышел из ворот стодолы, как латыш опять прикрикнул на него:
— Поляк, неси пива, нам пить охота!
Понурив голову, корчмарь обогнул дремавших на крыльце. И пиво все выдуют… Вдруг ему пришло в голову: сегодня же двадцать кружек почитай что даром достались.
— Может, господа лучше водки выпьют?
— Пива, тебе сказано. Не хотим мы твоей водки.
Корчмарь вынес шесть кружек, — больше трех ручек в каждой руке не удержишь. Солдат попробовал, разозлился, размахнулся и плеснул в него. Корчмарь все-таки успел отскочить, струя только задела живот.
— Скотина этакая, за кого ты нас принимаешь! С горненской пивоварни подавай! Выкатывай, целый бочонок!
Все-то он знает точно — значит, не из дальних. Но самому корчмарю выкатывать не пришлось. Со слезами на глазах следил он за тем, как подпоясанный выкатил совсем еще непочатый бочонок и пристроил на самом порожке, чтобы лучше кружку подставлять. Даже дремавшие поднялись. Тянули, точно век не пивали, пошатают бочонок и наливают снова. «Ну так и выхлебывайте досуха, — подумал корчмарь, скрипя зубами, — с гущей, чтобы потом штаны из рук не выпускать…»
Четверым солдатам, охранявшим телегу, тоже отнесли. Арестанты лежали бледные, — должно быть, их тоже мучила жажда. Корчмарю стало жалко их. Налить кружку не препятствовали, но, когда он приблизился к телеге и Шрадер уже протянул руку, латыш подбежал следом и вырвал кружку.
— Не пива им. а вару в глотку!
И выпил сам. Корчмарь виновато развел руками. Шрадер тяжело опустился на солому рядом с товарищем по несчастью. Но долго лежать им не пришлось. Офицер отдал какое-то распоряжение, арестованных вытащили из телеги и поставили на ноги. Порознь они устоять не могли, но, прижавшись друг к другу плечами, удержались. Облепленные соломой, измятые, съежившиеся, тщедушные и жалкие. Корчмарь даже заплакать был готов.