Страница 96 из 115
— Уже в дорогу? Коль надо, так надо. Жара-то спадать начинает. До заката под Огре будете, это уж как пить дать.
Бренцис любил порядок.
— Ты запиши за мной эти кружки, чтобы потом спору не было.
— Э, да что там, разве ж мы когда спорили? Записать можно.
Он отчеркнул мелом на бревне шестнадцать черточек, потом шесть стер. Ткнул пальцем.
— Десять еще осталось. Считай сам.
— Чего там считать, десять так десять.
Горненские уехали. Корчмарь стал необычайно веселым и юрким. Напевая себе под нос какую-то польскую песенку, взглянул в оконце, где из-за кустов, направляясь, к той стороне, показалась лодка с двумя гребцами. Покрутился по корчме, стал убирать кружки.
— Славные люди эти горненские, да только дурные.
— Ну, да ведь тебе чем дурнее, тем лучше.
— Что поделаешь, дорогой, корчмарю жить тоже надо. Откуда эти талеры взять, чтобы глотку баронам заткнуть?
— Вот и у баронов свои напасти. Разве ж даром говорят, будто бунтовать собрались?
В кружке Лауска не осталось ни капли, даже мухи туда не лезли. Братаны, те хоть немного оставили на донышке, корчмарь слил в одну и подал посыльному.
— На-ка, выпей. Ежели помаленьку — глотка два выйдет.
— Спасибо, корчмарь, я всегда говорю, что ты хороший человек.
Пока старик пил, корчмарь барабанил пальцами по столу.
— Так бунтоваться, говоришь, хотят? Чего ж это они? И наша старуха тоже?
— Куда этой ведьме, сама ноги едва таскает! Это уж молодые, что все лето здесь верхом носятся. Тебе лучше знать.
— Что я знаю — забился в этот сарай. С господами не вожусь.
— Оно и умнее.
Корчмарь взглянул на исчерканное мелом бревно, подошел и стер одну черточку. Пересчитал.
— Девять. Правильно.
— Как же так — правильно? Ему же причитается десять?
— Одну кружку выпил их попутчик, а я что, даром должен давать?
— Даром оно нельзя, что верно, то верно. А ежели он вспомнит?
— Ничего не вспомнит. Из Риги поедет нализавшись, хоть выжми! Я его знаю.
— Да ведь как не знать, как не знать. А за что ж ты ему эти шестнадцать кружек пива?
Корчмарь прикусил язык и встал так, чтобы заслонить брошенный наземь кафтан.
— Так я, по дружбе… Он мне иной раз мерку мучки подкидывает…
— Как же, как же — корчмарке-то пироги печь. Бочку с водкой на телегу, мешочек муки сверху — можно и этак, чего же нельзя.
Лоб корчмаря снова стал собираться в складки.
— Тебе вроде на мельницу надобно?
— И впрямь! Как это я запамятовал? Ну да ничего, сколько тут ходьбы-то, да и никуда больше сегодня не надо. Будь здоров, корчмарь, спасибо за доброту твою. Чтоб тебе завтра рыбки привалило!
Корчмарь выждал, пока старик исчезнет за краем леса, потом рванул дверь в свою комнату.
— Живо неси лестницу в стодолу, пока опять кто-нибудь не ввалился. Тюфяк вспорола?
Словами корчмарка не изъяснялась — такая уж у нее была привычка отвечать только кивками да жестами. Корчмарь кинулся за угол корчмы, вскарабкался куда-то на взгорок, заросший жимолостью и калиной. Оставался он там довольно долго, слез вспотевший, пугливо прислушивался, не слыхать ли чего с той стороны. Не слыхать. Вошел в стодолу, где корчмарка уже приставила лестницу к самым стропилам. Влез наверх и долго копался там, а она стояла на дороге, поглядывая по сторонам. Только корчмарь спустился и унес лестницу на другую сторону, как она вскрикнула:
— Идет! Слезай скорей!
Корчмарь вышел, покусывая вырванную из крыши соломинку, встал и принялся глядеть в небо, мурлыкая свою песенку. Посыльный шел назад с мельницы.
— Дождя ждешь, что ли?
— Как не ждать, лук вконец пожелтел.
— Видать, польет, еще дождешься до полуночи.
Старикашка засеменил дальше и скрылся в лесу по направлению к Птичьему холму. Корчмарь сжал кулаки.
— До полуночи… Полуночник этакий! Таскается вокруг, вынюхивает.
Он дважды обошел вокруг корчмы, будто осматривая, не прячется ли тут кто-нибудь. Еще раз поднялся на взгорок, потом вошел в корчму и принялся переливать из ведра в бочонок. Опрокидывая медный штоф, хитро улыбнулся: давеча с умыслом взял ведро, что побольше, — в него входит двадцать пивных кружек. Четыре задаром — немного, а все-таки…
Переливая через воронку последний штоф, услышал снаружи странный топот — чем-то похожий на тот, что бывает, когда мимо гонят в Ригу стадо откормленных быков. Но ведь у тех подков нет, а сейчас слышно, как звякают. Не успел еще и кафтан на себя накинуть, как у дверей прозвучал грозный окрик на чистом латышском языке:
— Корчмарь, а ну выходи!
Корчмарь приоткрыл дверь и онемел с перепугу. К самому крыльцу подъехал шведский драгун с двумя пистолетами за поясом, с длинным палашом сбоку. За ним седой сердитый офицер с острой подстриженной бородкой, как у Густава Адольфа, и закрученными усами. Дальше восемнадцать драгунов с мушкетами за плечами, у всех бороды и усы, как у старых служивых. Офицер, сказал что-то переднему по-шведски, тот крикнул еще грознее:
— Где те двое, что недавно приезжали к тебе?
Глаза и мысль корчмаря метались ласточками. Трудно сообразить, как держаться с ними.
— Двое? У меня тут были трое из Горного да еще наш местный посыльный.
Драгун стеганул хлыстом по высокому голенищу.
— Я тебя не об этих спрашиваю, про них мы сами знаем. А вот те двое из Курземе?
У корчмаря дрогнули усы — это потому, что он решил улыбнуться, да и улыбнулся наконец.
— Ах, это про тех господин офицер хочет знать! Это из-за реки, из города. У них там подворье и харчевня, приезжали ко мне за рыбой.
Офицер опять что-то сказал, солдат повторил по-латышски. Видимо, то, что назвали его офицером, пришлось ему по сердцу, он хоть и оставался таким же разгневанным, но хлыст уже не вскидывал.
— Врешь, падаль! Харче-евня! Один из них лесник с той стороны, чуть ли не против имения!
— Ну да, он лесник, а в городе подворье держит. Он часто приезжает ко мне за рыбой. У меня на речке верши, — может, господа желают взглянуть?
Некоторое время солдат говорил с офицером, подозрительно поглядывая на корчмаря. Но тот выглядел таким невинным и простодушным в мужицком кафтане, босиком и в подвернутых штанах. Потом драгун спросил:
— Есть у тебя какая-нибудь надежная комната?
— А господин генерал останется ночевать?
— Нет, но она ему понадобится.
— Наверху у меня есть хорошая комната. Но, ежели господам угодно, я сам с женой и с дитем могу переспать наверху. А господину генералу можно взять нашу, она рядом с корчмой.
Нет, этот усач не опасен, даже простого драгунского офицера он принял за генерала. Драгун повернул коня от порога. Офицер что-то сказал, и он спросил еще:
— А Сиверс из Горного не проезжал на этих днях в сторону Риги?
— Он этак уж с месяц как домой вернулся. После того не видывал — днем то есть. Ежели ночью, так не знаю, ночью мы с женой спим.
Это был вполне резонный ответ. Офицер кольнул лошадь шпорами, латыш поехал рядом. В десяти шагах за ними поскакали драгуны — по два в ряд, голову их лошади держали как одна, корчмарю показалось, что они, как хорошо выученные солдаты, даже ноги вскидывали разом. Он выказал необычайное удивление и восторг по поводу этакого искусства и с улыбкой помахал головой в такт цоканью.
Но вдруг его узенькие глазки расширились, почти округлились, морщинки вокруг них исчезли. За спаренными всадниками следовал еще один, без седла, потому он и сидел ниже остальных и не был сразу заметен. На ногах постолы, сам — в подпоясанном мочалом мужицком кафтане, но на боку палаш в совсем новых ножнах. Злой, что сатана, и так похож на садовникова Яна из имения, что даже родная мать спутала бы.
Едва верховые исчезли в лесу, как улыбка с лица корчмаря сползла, засученные до колен штаны затряслись. Он обернулся и чуть не сбил с ног корчмарку с ребенком, которая все время выглядывала из-за косяка. Корчмарь развел руками.
— Ох и влипли!
Корчмарка забыла установленный у них обычай не отвечать, когда один что-нибудь высказывает.