Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 52 из 54



Таким образом, хотя читатель и получает ряд нужных и полезных фактов, но вопрос о месте этого произведения в истории литературы не затрагивается.

Значительно обстоятельнее и полнее характеристика нашей книги, помещенная в обзоре А. Е. Крымского[358].

Посвятив несколько страниц литературному очагу при дворе Кабуса и закончив эту главу ценным библиографическим обзором, А. Е. Крымский рассказывает об авторе книги и причинах ее составления и затем переходит к объяснению ее названия. Он считает, что автор назвал свою книгу „Кабус-намэ“, желая сказать этим „Книга, достойная твоего прадеда Кабуса ибн-Вешмгира“, и предлагает еще несколько пояснений в этом роде. Эти объяснения были бы вполне приемлемы, если бы автор действительно называл так свою книгу. Но, как мы видели выше, название это позднейшего происхождения, поэтому эти объяснения лучше было бы отнести к тем лицам, которые позже ввели его в оборот. Большую ценность представляют глава о предшественниках и источниках „Кабус-намэ“ и весьма полная библиография изданий и переводов этой книги, попутно исправляющая ошибку Кёрри, отнесшего первое тегеранское издание к 1275/1858-9 гг., что в дальнейшем ввело в заблуждение Риё и Эте.

После этой описательной части идет глава о „нравственном уровне“ книги. А. Е. Крымский называет мораль Кей-Кавуса „туманной... не просто эгоистичной, но фарисейски-эгоистичной“. Он подробно останавливается на отношении автора к правдивости и осуждает изворотливые предписания Кей-Кавуса. Следует беглое сравнение книги с „Поучением“ Владимира Мономаха и „Домостроем“ Сильвестра. Так же как и Броун, А. Е. Крымский подчеркивает талантливость автора, стройность и художественность изложения. Заключает характеристику ряд отрывков в переводе О. С. Лебедевой (Казань, 1886), выполненном, однако, не с подлинника, а с казанско-татарского перевода и подправленном А. Е. Крымским по изданию Риза-Кули-хана. Переводы довольно гладки, но, вследствие такого сложного преломления, от стиля оригинала отходят довольно далеко и слишком прилизаны.

По сравнению с Броуном эта характеристика — значительный шаг вперед, ибо здесь книга стоит уже не оторванно, а в ряду ее предшественников, что делает понятным ее возникновение. Однако к характеристике автора А. Е. Крымский подошел не вполне удачно.

Мораль Кей-Кавуса нужно не просто осудить, а показать, из каких исторических предпосылок она сложилась и почему именно в это время приняла такой характер. Я остановлюсь только на наиболее характерных моментах и попытаюсь объяснить их в свете исторических данных.

Говоря о таджикских и персидских авторах домонгольского периода, нужно прежде всего установить, каково их отношение к политическому течению „шуубиййа“, т. е. какова их ориентация: на независимость старых иранских княжеских родов или на халифат. С появлением на исторической арене новых претендентов на власть, тюркских племенных вождей, положение несколько осложняется, причем, как правило, тюрки хотя действовали вполне самостоятельно, но выступали от имени якобы поддерживаемого ими халифа и за чистоту якобы попираемого ислама.

Для нашего автора проблема ориентации решалась далеко не так просто. По происхождению, по родовым традициям он, конечно, должен был бы стоять на самых крайних шуубитских позициях, как его предок Мердавидж. Что такие симпатии у него были, это совершенно ясно доказывает его книга. Он преклоняется перед мудростью Ануширвана, горделиво возводит свой род к легендарным витязям иранской эпопеи, утверждает, что владеет древним литературным языком домусульманского Ирана, пехлеви. Нужно признать, что приводимая им цитата со ссылкой на Заратуштру (стр. 83) действительно и по содержанию и по языку легко могла бы стоять в каком-нибудь из зороастрийских произведений. Далее, самый факт предпочтения языка дари для своей книги, владение родным диалектом и даже применение его для художественного творчества (стихи в гл. 20) обрисовывают картину, типичную для шуубитской знати. Но при всем том Кей-Кавус родственными узами был связан с „борцом за веру“ султаном Махмудом, его родичи склонились перед этим завоевателем, он хорошо знал, что все призрачное благополучие их рода зависело только от отношения к ним сначала газневидских, а позднее сельджукских правителей. И вот шуубитская гордость тускнеет. Он уже не считает для себя позорным признаться в родстве с Махмудом, он приводит Махмуда как образец мудрого правителя и никогда не касается неприятного для него вопроса о родословной Махмуда, „потомка тюркских рабов“, опозоренного знаменитой сатирой Фирдоуси. В книге проскальзывают свойственные шуубиту шиитские симпатии, но быть крайним шиитом в соседстве с газневидами опасно, и автор нигде своих убеждений отчетливо не высказывает.

Это характерная позиция для человека, который идет на компромисс исключительно из сознания своей слабости, невозможности устоять перед поднимающимися силами.



Как уже было отмечено А. Е. Крымским, мировоззрение Кей-Кавуса типично аристократическое. В этом отношении чрезвычайно интересна IV глава с ее рассказом о хаддже. По взглядам автора, сам мусульманский бог исключительное внимание и любовь проявляет к богачам и только их приглашает к себе в гости. Такое толкование хадджа ни в какой мере не вяжется с „правоверной“ трактовкой этого вопроса. Верность традициям своего класса сквозит всюду. Даже указывая правила поведения при приеме гостей или на повседневном обеде, автор нет-нет да и ввернет словечко, выявляющее его презрительное отношение и к „людям базара“, и к землепашцу, и даже к рядовому воину. Из 44 глав книги первые тридцать целиком отведены внутреннему распорядку жизни и притом жизни сугубо аристократической.

Стоит присмотреться к указаниям о распределении времени, чтобы сейчас же убедиться, какая ничтожная доля отведена „работе“ — хозяйственным делам. На первом месте все утехи феодала: вино, гости, игры и забавы, женщины и любовь, отдых, охота. Едва ли можно думать, что порядок глав (XXIII–XXVI), трактующих о покупке рабов, домов, коней и о женитьбе, случаен. Видимо, женитьбу Кей-Кавус тоже относит к рубрике умножения богатства, которым он так энергично советует заняться своему сыну. Жена для него не спутник, не товарищ, это только главная рабыня и мать его будущих детей. Характерно, что понятие любви он решительно отделяет от понятия брака, считая женитьбу только сделкой и рекомендуя для утоления страстей прибегать к рабыням.

Но вот автор переходит к вопросу о выборе профессии для сына и оказывается, что, по его мнению, не будет ни трагично, ни зазорно, если он будет наемным музыкантом или продажным поэтом, ибо, что очень важно отметить, Кей-Кавус поэзию расценивает только с точки зрения доходности, величие поэтического творчества для него не существует, поэт — такой же ремесленник, как и всякий другой. Даже возможность стать торговцем на базаре его не отпугивает.

Куда же девался аристократизм?

Очевидно, здесь дело все в том же. Воспитали его в старых традициях, он их и излагает так, как этому его учили. Но позднее пришел другой воспитатель — жизнь, и она показала ему всю непрочность его положения. Считать Кей-Кавуса феодальным властителем, как это делал Кёрри, конечно, нельзя. Он уже съехал на положение нахлебника, проедаясь то у Маудуда в Газне, то у правителя Гянджи. Нужно отметить, что этим положением он дорожил. Как только он случайно задевал своего хозяина, он не страшился никаких хлопот, чтобы вернуть себе его милость. А ведь в это время ему уже было почти пятьдесят лет и пора было бы подумать о собственном доме.

Все это показывает, что он вполне трезво оценивал свое положение. О царской власти можно было мечтать, он это и делал, но вряд ли он особенно верил в возможность ее добиться. Весьма вероятно, что здесь наблюдается довольно типичная для феодализма картина деградации таких князьков, за короткий срок проходивших все этапы от мечтаний о реставрации сасанидской монархии до торговли на базаре. Ведь и у Фетх-Али-шаха некоторые из его бесчисленных сыновей, которым не выпало на долю жирного кусочка, вынуждены были кормиться ремеслом на базаре. Эту картину чрезвычайно важно правильно расценивать. Противоречия в книге Кей-Кавуса отметили и Броун и Крымский, но они не указали, что причина этих противоречий кроется в противоречивости его существования.

358

А. Е. Крымский. История Персии. М., 1909, т. I, стр. 525–559.