Шайба на вылет

88

Рэйчел

— Ты в порядке? — бормочет Илмари, одной рукой касаясь моего бедра, когда мы стоим у раковины и моем посуду.

Я киваю, мои руки в мыльной воде моют тарелку, прежде чем я передаю ее ему.

Он принимает ее молча.

— Ты волнуешься.

— Конечно, волнуюсь, — отвечаю я, не смея взглянуть на него. — Это неприемлемо. Мы все это знаем.

Как только Харрисон вышел на задний дворик, чтобы ответить на звонок из своего ресторана, Калеб посвятил нас всех в версию с кратким изложением того, что произошло в прачечной этим утром с Новиковым и Морроу. И я рассказываю ребятам, что произошло с Поппи в моем офисе.

Джейк достал свой телефон, мгновенно зайдя в Интернет, чтобы самому проверить сплетни. С тех пор он находится в режиме «минимизации».

— Все прекрасно, детка, — сказал он по меньшей мере десять раз. — В этом нет ничего особенного.

Он говорил это всю дорогу до двери, полный решимости угостить всех нас мороженым, которое, по-видимому, является его лекарством от любого кризиса или болезни.

Ничего особенного. Верно. Игроки НХЛ распространяют слух, что Джейк и Калеб наконец-то признались в гомосексуализме. Тем временем таблоиды о знаменитостях говорят, что у нас трагический любовный треугольник. Сплетни подпитываются только благодаря «хоккейным зайкам», без сомнения, благодаря таким восхитительным созданиям, как Аспен Олбрайт. Менее чем за 24 часа они, по-видимому, распространили слух, что я отвергла предложение Джейка в пользу Калеба. Они называют меня сумасшедшей за то, что я бросила игрока ради менеджера по экипировке, говоря всевозможные ужасные, пренебрежительные вещи о Калебе и его работе.

Единственный, кто, кажется, пока избежал всего, это Илмари... слава богу. Ему не нужно это внимание сейчас. Не тогда, когда скауты все еще здесь.

— Я думаю, тебе нужно держаться на некотором расстоянии, — бормочу я, все еще не глядя на него.

— Что это значит?

Прерывисто вздыхая, я поднимаю глаза.

— Ты еще не был втянут в это. Ты все еще можешь уйти.

— Уйти?

— Пожалуйста, Марс, — настаиваю я, удерживая его взгляд. — Я знаю, как усердно ты работал, чтобы сохранить твою частную жизнь в неприкосновенности. Но во мне нет ничего личного. Молю бога, чтобы это было не так, — добавляю я со всей искренностью, на которую способна. — Но у меня никогда не было такой роскоши.

Он минуту молчит, прежде чем сказать:

— Что значит дистанция, Рэйчел?

Я вздрагиваю, ненавидя, что он использует мое настоящее имя.

— Марс, это не обязательно должна быть твоя битва, — говорю я. — Тебе нужно подумать о карьере. Не только о контракте в НХЛ, но и об Олимпийских играх, помнишь? Если это разразится еще сильнее, если тебя втянут в это... — Я качаю головой, в моих глазах стоят слезы.

— Я не боюсь таблоидов о знаменитостях, — бормочет он.

— Это не таблоиды, которые должны тебя беспокоить, Марс. Это пресса НХЛ. Существует целый мир хоккейных фанатов, которые нас не поймут. Они станут злобными и жестокими и попытаются уничтожить нас. Спроси Харрисона, если ты мне не веришь, — говорю я, указывая на стеклянные двери, где мы можем видеть, как он расхаживает с телефоном. — Это уже началось с Джейком и Кеем, все эти слухи о том, что они геи. И это не просто блоги и медиа, Марс. Это другие игроки. Ты слышал сплетни этим утром. Тебе пришлось прервать их.

— Новичкам нужно научиться держать язык за зубами, — мрачно бормочет он.

— Это больше, чем несколько сплетничающих новичков, и ты это знаешь. Если сплетни станут достаточно серьезными, Финская Ассоциация Хоккея откажутся от тебя, Марс. Они выберут более безопасный вариант, кого-то, кто не связан с непреодолимым человеческим штормом негативной прессы.

— Итак... ты говоришь мне уйти?

Его тон разрывает меня на части.

— Я не говорю тебе что-либо делать. И я не хочу, чтобы ты уходил, я... боже... — Я отворачиваюсь от него, опускаю руки обратно в мыльную воду, яростно оттирая следующую тарелку.

Я чувствую на себе его взгляд, заставляющий меня взглянуть на него.

Меня спасает входная дверь. Сигнализация пищит, когда открывается и закрывается дверь.

— Эй, детка, у них не было сорбета, который ты любишь, но мы нашли с миндальным молоком! — Джейк зовет из прихожей. — В нем есть кусочки печенья, и я подумал... вау... что, черт возьми, происходит? — Он заходит на кухню, Калеб за ним, а Посейдон следует за ними по пятам. Их обеспокоенные взгляды мечутся между мной и Илмари.

Калеб роняет пакет с мороженым на остров.

— Что случилось?

— Рэйчел хотела бы, чтобы я ушел, — бормочет Илмари.

— Какого хрена? — ахает Джейк. — Рэйч...

— Kulta, нет, — говорю я, хватая его за руку. — Я пытаюсь защитить тебя...

— Ты пытаешься управлять мной, — рычит он, отстраняясь. — Ты пытаешься принимать решения за меня. Я принимаю свои собственные решения, Рэйчел.

— Но я не могу этого вынести, — шепчу я, качая головой. — Мне невыносима мысль о том, чтобы разрушить твою жизнь. О том, чтобы лишить тебя чего-то, что ты защищал всю жизнь. Ты хочешь уединения, Илмари. Ты хочешь, чтобы хоккей был историей твоей жизни, а не тем, с кем ты встречаешься. Ты хочешь играть на Олимпийских играх...

— Я хочу тебя, — возражает он, хватая меня за плечи. Жар его гнева потрескивает, как огонь.

Мы оба тяжело дышим, моя голова откинута назад, когда я смотрю в его бурные голубые глаза.

— Марс, — шепчу я, пытаясь вложить в это слово все, что я чувствую.

— Не называй меня так больше, — рычит он. — Ты больше никогда меня так не назовешь. Они могут, но не ты.

Я ахаю, сбитая с толку.

— Марс, что...

— Это не мое имя, — кричит он. — Мой партнер будет называть меня по моему имени. Скажи его.

Я вздрагиваю в его объятиях, сердце колотится.

— Илмари, — говорю я на вдохе.

— Скажи снова.

— Илмари.

— Кто я для тебя, Rakas? — спрашивает он, его голос понижается, углубляется с таким большим чувством. — Когда люди спросят тебя, кто я, что ты ответишь?

Я поднимаю руки, прижимая ладони к его груди, моя правая ладонь лежит на его сердце. Оно бешено колотится у меня под рукой.

— Ты хочешь контроля? Ты хочешь знать, что будет дальше? Тогда скажи мне, чего ты хочешь. Кем ты хочешь быть для меня...

— Я хочу, чтобы ты перестала все время так чертовски бояться, — кричит он, обеими руками обхватывая мое лицо, удерживая меня в плену. — Ты не можешь прятаться всю свою жизнь, Rakas. Ты не можешь помешать плохим вещам происходить: с тобой, с твоим братом, с любым из нас. Я знаю, потому что я жил также, как ты, пытаясь свести свою жизнь к минимуму. На самом деле все, что я сделал, это соорудил себе клетку. А потом я поймал себя в ловушку внутри этой клетки и сказал себе, что прутья ненастоящие.

Его слова раскололи меня, докопавшись до скрытых истин, которые я держу так глубоко похороненными. Потому что он прав. Я позволила своим страхам стать клеткой. Страх неудачи. Страх потерять контроль: над собой, над повествованием вокруг меня, над своим успехом. Страх перед неизвестным. Страх разочаровать свою семью. Страх всегда быть известной, как никчемная, бездарная Прайс.

— Я боюсь, — признаюсь я, и слезы текут по моим щекам. — Думаю, я боялась всю свою жизнь.

Он кивает, поднимая большой палец, чтобы смахнуть мои слезы.

— Тогда это то, чего я хочу, Rakas. Я хочу быть тем, кто понесет бремя твоих страхов. Твои сомнения, твое беспокойство, твоя неуверенность - возложи их все на мои плечи. Я достаточно силен. Я не буду сгибаться. Я не сломаюсь. Я понесу их за тебя, чтобы ты могла быть свободна, mun leijona.