Страница 26 из 33
Захотелось догнать фининспектора и дать ему много-много яблок. Может, он никогда их не пробовал, сибирский человек.
На другой день Костромина видели в Талыкче. Он привез ящик с яблоками и два пука саженцев. Саженцы Костромин привозил и раньше, а вот какие они на вкус, яблоки, — здесь еще не знали.
Оставил груз в правлении колхоза, а сам пошел к дому, где жили когда-то Климов с Фаиной. Постоял на берегу Талыкмана, посмотрел на дом, на забитые его окна, на заглохший сад, посаженный когда-то Климовым, пошел обратно в деревню.
Все, кого Костромин встретил на улице, трясли ему руку. Все, кто видел его из окон, спешили выйти на улицу. Всем хотелось поговорить с большим, сутулым человеком, лучшим охотником на озере, лучшим рыбаком, отцом тринадцати детей.
— Наш народ — горный народ, — сказал Костромину старый председатель Аргамаков. — На тракторах, на машинах ездить, электростанцию строить — это умеем. Яблоки сажать не умеем. Шибко долго, слушай, их ждать. Нам надо скоро. Во...
Костромин достал из ящика сомлевшее застенчивое яблочко и дал его Аргамакову. Председатель жевал яблоко медленно и удивленно. Лицо его было серьезно и даже задумчиво.
Кончив, он причмокнул и сказал:
— Сажай мне тоже яблоню. Нет, две яблони.
Костромин каждому давал попробовать по яблоку. Все причмокивали и просили его посадить яблоню.
К вечеру Костромин рассадил все свои саженцы. Ящик с яблоками он обшил мешковиной и снес на почту. Адрес написал такой: Москва. Совет Министров РСФСР. Поверх яблок положил письмо; в нем было написано:
«Дорогие товарищи! Посылаю вам яблоки, выращенные мной на сибирском озере. Это чтобы вы видели, что может тут дать земля, если к ней приложить труд. Особенно удался мичуринский сорт «бельфлер-китайка». Урожай у него выше, чем на родине, в Мичуринске.
Сам я уже становлюсь стар, и освоить мне все неподсильно. А люди здесь живут на кладе, и клад надо взять. Прошу обратить внимание и помочь в разведении садов на озере и на реке Талыкмане.
Уважающий вас М. Костромин»
Письмо пошло согласно адресу. Его повез молодой талыкманский почтальон Маруся. Маруся покрикивала на свою малорослую алтайскую лошадку: чок! чок! Лошадка трусила вдоль зеленого Талыкмана, щипала на ходу скудные, пробившиеся в щебенке травины. Маруся обязательно заехала бы к родителям в Кодро и погостила денек. Она всегда туда заезжала. Но следом за ней шел пешком Костромин. Он догнал ее к концу первого дня пути, и они вместе ночевали у пастухов. На другой день Маруся решила ускакать вперед, но поздно вечером, когда она уже принялась разжигать костер и развьючивать коня, большой, сутулый человек появился из тьмы, и опять они провели ночь вместе.
В Суукташе Костромин дождался почтовой машины. Он сам уложил в кузов свою посылку. Протянул шоферу аккуратно разглаженную десятку. «Вот, — сказал, — возьмите. Это не для взятки, а так уж. Чтобы надежнее довезли. Серьезно. Дело государственное».
Низовка
Снег на горах начал таять в апреле. Первой заметила это речушка Чия. Она подала голос.
Скоро одни макушки гор остались белыми, да, белые, протянулись к озеру ложки́ и распадочки. Вечером, когда тень стушевывала краски и контуры, казалось, что это звери залегли высоко и тянут к воде свои кривые от жажды языки.
Вода в озере прибывала. Раньше наблюдатель поста гидрометслужбы Михаил Афанасьевич Костромин замерял ее уровень дважды в сутки. Тогда она медленно плескалась под мостками — ржаво-черная, тяжелая, теперь надо было замерять ожившую, поголубевшую воду каждые три часа. Вода карабкалась по берегу все выше, и неизвестно было, где она остановится.
Ветер-верховичок трудился понемногу, вытаскивая из заливчика льдины.
В один из дней, ясных и теплых, на костроминскую заимку в урочище Чии пришел с севера, с низу, как говорили на озере, катер. У самого берега моторист Родион заглушил мотор, и катерок с разгона ткнулся в береговую щебенку. Спрыгнул лесничий, приехавший принимать у лесников заготовленную зимой клепку. Сошел Родион, неторопливый, медвежатый. Глаза у Родиона синие, слинялые. Оглядел костроминское семейство, высыпавшее на берег, заулыбался:
— Никак у тебя прибыль, Михаил Афанасьич? Да ты что с ними делать-то будешь, солить или что?
Белоголовые костроминские ребятишки сгрудились вокруг матери. Сам Костромин стоял поодаль, большой, костлявый, ссутулив плечи. Кисти рук его, тяжелые, набухшие от работы, казалось, тянули плечи вниз. Маленькое лицо было сухо, а светлые глаза смотрели из-под полей старой фетровой шляпы отрешенно и кротко.
Костромин пожал руки лесничему и Родиону и заговорил тихим, на одной ноте, голосом:
— А я думал, нонче не скоро будете. Да вот лесники сказывали, льда много на низу.
— Льдом и шли, — сказал Родион. — Низовка бы ударила — и все, подымай лапки кверху. Пятьдесят километров скалы да медведи. На берег, кроме Белюша, нигде не выскочишь.
— Затерло бы, — убежденно вставил лесничий.
Так оно все и было, Костромин знал это, но Родион и лесничий прихвастнули особой своей, рисковой судьбой. Им хотелось, чтоб старик заметил эту их судьбу. Но Костромин не сказал ни слова, а пошел к катеру, подсунул ему под тупой нос шест, поддернул повыше на берег. Потом он отдал распоряжения своему семейству:
— Ты, Мотя, накрывай на стол, — сказал он жене. — Игорь, насбирай на берегу щепок, снеси в стайку. Колян, дров наруби, подбрось в костер. Рая, Анюта, вы картошку почистите в уху...
Семейство так и прыснуло во все стороны. И скоро уже загустел дымок над стайкой, прокопченным сараем, где к потолку была подвешена суковатая палка, и на суку висел большой семейный котел. Сварилась в котле уха, и семейство опять собралось воедино за столом; и вдруг оказалось, что есть в этом семействе еще один человек, молоденькая девушка, почти еще девочка. Никак не годились для ее длинных тонких ног голенастые кирзовые сапоги, топорщился на утлых плечиках от старших братьев доставшийся пиджачишко.
А может быть, все это некрасивое и нужно было для того, чтобы увидеть ее только завязавшуюся, пока осторожную красоту.
Одеть бы девку да свезти в Москву. Побегали бы за ней парни. Так подумал лесничий, в недавнем прошлом городской человек.
— Михаил Афанасьич, — сказал Родион, — телку-то ты бы мне сейчас отправил.
— Какую телку?
— Да ведь ты к свадьбе своим девкам все, бывало, по телке давал. Глядь, Надька-то за зиму вымахала. Я бы не против к тебе зятем... Телка-то в хозяйстве сгодится. — Все это Родион сказал просто так, по привычке к балагурству. Но смотреть на Надьку ему нравилось. Никогда раньше не было такого.
Надька махнула своими сплошными ресницами, ее глаза с большими зрачками метнулись и притаились. Она выскочила за дверь, порывистая, угловатая девчонка, прожившая свои семнадцать лет на малом клочке каменистой земли, на стыке воды, тайги и гор. Зачем-то запела гортанно и высоко, смолкла, снова появилась в избе, снова убежала. Без нее Родиону стало скучно за столом.
Семейство споро работало ложками. Костромин угощал проникновенно, от души, немного даже суетливо. Жена принесла уху, а сам он стаскал на стол все, что давала ему земля, тайга и озеро. Вернее, то, что брал он у них своими трудами. Ели хариуса, белого, нежного, утром лишь попавшегося в сеть. Ели копченого тайменя, пахнущего дымком домашней коптильни, ели розовую тайменью икру и пельмени, начиненные медвежатиной, пили брагу, сделанную из березового сока. Говорили, как полагается таежным людям, об охоте.
Ушла жена в омшаник за прошлогодними яблоками, припасенными для гостей, и Костромин подхватил ту самую прибыль, что заметил Родион еще на озере, трехмесячную Люську. Подхватил бережно и зыбко. Умел он и это. Люська была тринадцатой в семействе Костроминых.
Управившись с большими грудами пищи, встали и пошли. Костромин — читать газеты, привезенные Родионом, лесничий — на кордон к лесникам. Родион принес с катера баян, уселся в стайке против истлевшего костерка и заиграл разные песни. Ребятишки слушали, глядели, как заскорузлые Родионовы пальцы нажимают на крохотные перламутровые кнопочки. Надька прибежала, кинула зачем-то щепку в погасший костер, снова убежала.