Страница 10 из 134
МЫШЬ И СЛОН
Вели Слона, и отовсюду Сбегается народ. Смеется Мышь: «Бегут, как будто к чуду; Чего смотреть, когда какой идет урод? Не думает ли кто, и я дивиться буду? А он и чванится, как будто барин он. Не кланяться ль тогда, когда тащится Слон? Сама я спесь имею ту же И знаю то, что я ничем его не хуже». Она бы речь вела И боле; Да Кошка бросилась, не ведаю отколе, И Мыши карачун дала. Хоть Кошка ей ни слова не сказала, А то, что Мышь — не Слон, ей ясно доказала.ОВЦА
Был дождь; Овечушка обмокла, как лягушка: Дрожит у ней тельцó и душка, И шуба вся на ней дрожит; Сушиться надлежит; Овца к огню бежит. Ах! лучше б ты, Овца, день целый продрожала И от воды к огню, безумка, не бежала. Спросила ль ты, куда дорога та лежала? Какую прибыль ты нашла? В поварню ты зашла. То подлинно, что ты немного осушилась; Да шубы ты лишилась. К чему, читатель, сей рассказ? Я целю вить не в бровь, я целю в самый глаз: Зайди с челóбитьем когда в приказ.ЖУКИ И ПЧЕЛЫ
Прибаску Сложу, И сказку Скажу. Невежи Жуки Вползли в науки И стали патоку Пчел делать обучать. Пчелам не век молчать, Что их дурачат; Великий шум во улье начат. Спустился к ним с Парнаса Аполлон, И Жуков он Всех выгнал вон, Сказал: «Друзья мои, в навоз отсель подите; Они работают, а вы их труд ядите, Да вы же скаредством и патоку вредите!»СОВА И РИФМАЧ
Расхвасталась Сова, В ней вся от гордости и злобы кровь кипела, И вот ее слова: «Я перва изо птиц в сей роще песни пела, А ныне я за то пускаю тщетный стон; Попев, я выбита из этой рощи вон: За сладко пение я бедство претерпела». Ответствовал Сове какой-то Стихоткач, Несмысленный Рифмач: «Сестрица! я себе такую ж часть наследил, Что первый в городе на рифмах я забредил».КОЛОВРАТНОСТЬ
Собака кошку съела, Собаку съел медведь, Медведя, зевом, лев принудил умереть, Сразити льва рука охотничья умела, Охотника ужалила змея, Змею загрызла кошка. Сия Вкруг около дорожка. А мысль моя, И видно нам неоднократно, Что все на свете коловратно.БЕЗНОГИЙ СОЛДАТ
Солдат, которому в войне отшибли ноги, Был отдан в монастырь, чтоб там кормить его, А служки были строги Для бедного сего. Не мог там пищею несчастливый ласкаться И жизни был не рад, Оставил монастырь безногий сей солдат. Ног нет; пополз, и стал он пó миру таскаться. Я дело самое преважное имел, Желая, чтоб никто тогда не зашумел; Весь мозг, колико я его имею в теле, Был в этом деле, И голова была пуста. Солдат, ползя с пустым лукошком, Ворчал перед окошком: «Дай милостинку кто мне, для ради Христа, Подайте, ради бога: Я целый день не ел, и наступает ночь». Я злился и кричал: «Ползи, негодный, прочь, Куда лежит тебе дорога; Давно тебе пора, безногий, умирать, Ползи, и не мешай мне в шахматы играть». Ворчал солдат еще, но уж не предо мною, Перед купеческой ворчал солдат женою. Я выглянул в окно, Мне стало то смешно, За что я спéрва злился, И на безногого я, смóтря, веселился. Идти ко всенощной была тогда пора. Купецкая жена была уже стара И очень богомольна; Была вдова и деньгами довольна: Она с покойником в подрядах клад нашла; Молиться пеша шла; Но не от бедности; да что, колико можно, Жила она набóжно: Все дни ей пятница была и середа, И мяса в десять лет не ела никогда, Дни с три уже она не напивалась водки, А сверх того, всегда Перебирала четки. Солдат и ей о пище докучал, И то ж ворчал. Защекотило ей его ворчанье в ухе, И жалок был солдат набóжный сей старухе, Прося, чтоб бедному полушку подала, Заплакала вдова и в церковь побрела. Работник целый день копал из ряды На огороде гряды, И, встретившись несчастному сему, Что выработал он, все отдал то ему. С ползущим воином работник сей свидетель, В каком презрении прямая добродетель.