Страница 16 из 62
Кстати, тогда я не знал, что я «еврейский мальчик». И слова такого не знал.
Прочитав позже в классном журнале, что я еврей, я сначала испугался. Сейчас я пытаюсь вспомнить, почему это слово — «еврей» — вызвало у меня такую реакцию. Возможно, я его уже слышал — может быть, в детском саду или во дворе? И дети, наверное, использовали его в каком-то негативном контексте? Кстати, слово «жид» я к тому времени уже слышал, но всегда думал, что это просто обидное прозвище жадного человека.
И я плакал, что я другой. Как быть дальше? С вопросами я пошел к дедушке Марку — и от него узнал, что в Советском Союзе живут люди разных национальностей — русские, украинцы, грузины… И есть национальность — евреи. Но все мы советские люди, и все национальности равны, и обижать человека только потому, что он другой национальности, нельзя ни в коем случае, и стесняться своей национальности тоже не надо.
Здесь я должен сделать небольшое отступление для иностранного читателя. За границей под словом «национальность» (nationality) подразумевается прежде всего гражданство. Сейчас, когда я заполняю любой бланк, в графе «nationality» я с удовольствием пишу «Israeli». Но в СССР под этим подразумевалась этничность.
В России порой можно услышать: «чистокровный русак» или «чистокровный еврей». В шестнадцать лет, когда подросток получал паспорт, он должен был определить свою национальность. Естественно, если оба его родители были русскими или евреями, то его записывали, соответственно, русским или евреем. Эта запись оставалась на всю жизнь. Но если ребенок происходил из смешанной семьи — например, папа еврей, а мама русская — тогда он мог «выбрать» себе национальность.
Потом на протяжении многих лет дед Моня рассказывал мне и про Палестину, и про Государство Израиль. Он говорил, что были такие люди — евреи. Они жили в Палестине, а потом из-за войн и прочих обстоятельств разбрелись по всему миру, но продолжают сохранять свою национальность и называются евреями, независимо от страны, в которой живут. Все это дед рассказывал со сдержанной гордостью за свое происхождение.
А тогда, после нашего первого разговора, я еще долго ощущал себя не в своей тарелке. Само разграничение в классном журнале вызвало во мне подозрение, что гордиться тут особенно нечем. Достаточно быстро это подтвердилось особым отношением ко мне одноклассников. Я почувствовал, что моя национальность — не знак качества, а скорее наоборот. Не плюс, а минус в биографии. Я не могу вспомнить, когда конкретно пришло понимание, будто есть во мне какой-то недостаток, какая-то ущербность, что ли. Наверно, началось с анекдотов, которые ребята рассказывали в классе, в том числе и при мне: просто держали за своего, забывали, что я еврей. Про чукчей, правда, тоже рассказывали. Чукчей было быть, наверно, еще хуже, потому что «чукча — дурак».
Вот, например, анекдот про чукчей:
Сидит чукча на ветке дерева и пилит ее.
Мимо проходит русский геолог и говорит:
— Чукча, ты сейчас допилишь сук и свалишься с дерева.
Чукча не обращает на геолога внимания и продолжает пилить. Допиливает ветку и, естественно, падает с дерева. Тут же вскакивает и, показывая пальцем в сторону ушедшего геолога, восторженно-удивленно кричит:
— О, ШАМАН, ШАМАН!!!
Короче, чукча простой и наивный как ребенок. А еврей из анекдота — или хитрый, или жадный, или лживый. Не дурак, но приятного тоже мало. Например:
Еврей устраивается на работу дворником и говорит:
— Есть у вас метелка с моторчиком?
— Где вы видели метелку с моторчиком?
— А где вы видели еврея с метелкой?
То есть не трудяги эти евреи, не как все: сидят только на непыльных и денежных местах и не хотят быть рабочим классом!
К еврейскому вопросу мы будем возвращаться в этой книге еще много раз, а пока отмечу, что история моего открытия своего еврейства достаточно типична для еврейских мальчиков и девочек, живших в Советском Союзе. Почти все мои ровесники-евреи узнавали о своей принадлежности к еврейскому народу, когда на улице, или в детском саду, или в школе их обзывали «жидом» или «евреем». И они, как и я, шли к родителям и спрашивали, что значит это слово. А в ответ, как правило, с ними проводили беседу про «национальности» и объясняли, что «быть евреем — в этом нет ничего страшного!».
Я допускаю, что быть единственным, скажем, грузинским мальчиком, который учился в московской школе, тоже совсем не просто. Он и внешне отличается от других детей, да и кавказцы в России имеют репутацию торгашей и жуликов. И тем не менее в семье такого мальчика родители почти наверняка говорили на родном языке, на стенах висели фотографии Тбилиси, летом он ездил в Грузию к дедушкам и бабушкам, с детства был знаком с острой грузинской кухней. И веру свою православную грузины ревностно сохраняли… Короче, быть грузином — это понятно и зримо.
А каково быть еврейским мальчиком в 60-х годах? Родители мои уже не знали идиш. Дедушки и бабушки знали, но предпочитали при мне говорить по-русски. На каникулы я ездил в Крым или на Украину. Еврейская религия вообще была для предков чем-то чуждым и далеким. Так что единственное, что намекало на еврейские корни, — имена дедушек и бабушек, еврейские кушанья несколько раз в год да ощущение чужой-своей крови.
Американским евреям, не говоря уже об израильтянах, вопрос «Когда ты узнал, что ты еврей?» непонятен. «Что значит когда? — отвечают они. — Всю жизнь знал».
Как правило, к дверному косяку квартиры американского еврея прикреплена мезуза[25] — а я в молодости никогда и нигде не видел мезузу, даже слова такого не знал. В доме американских евреев, даже нерелигиозных, почти обязательно найдется ханукия[26], шаббатний бокал, подсвечники, израильские сувениры — предметы, мне тогда неизвестные. Советскому еврею держать дома такие вещи было небезопасно. Даже фотографию со Стеной Плача или с видом Иерусалима советский еврей не мог повесить открыто на стену у себя дома — из страха, что сочтут это сионистской пропагандой. Про еврейские детские сады, школы, празднования бар-мицвы я и не говорю — их просто не существовало в Советском Союзе. Даже обрезание большинству еврейских мальчиков родители не делали.
Конечно, семья может сама, дома дать еврейское образование детям. Но большинство советских евреев этого и не умели, и не хотели. Разве что в семьях отказников[27] в те годы пытались детей учить ивриту, отмечать еврейские праздники, рассказывали про Израиль. А подавляющее число евреев, особенно в больших городах, чьи предки перед Великой Отечественной войной покинули свои местечки, прежде всего желали дать своим детям хорошее образование, и отнюдь не еврейское.
Да и выделяться особенно никто не хотел. Поэтому, к примеру, я довольно поздно узнал, что маца — это еврейская пища, хотя с моих юных лет она каждую весну появлялась у нас в доме.
Меня удивляет до сих пор, что ни родители, ни дедушки-бабушки не объяснили мне, что на самом деле происходило в Советском Союзе. Боялись, видимо, что правда меня обескуражит. Они все время играли в добропорядочных граждан и даже в хороших коммунистов.
В то время играли все. Лишь те, кто шел против правил, становились отказниками — диссидентами. Целые семьи страдали, но зато двигались в верном направлении — свободы и поиска корней. А для других, типа меня, это все было где-то за гранью добра и зла. Я не знал, что существуют такие люди, не знал, что есть мыслящие иначе. Я потерял время в поисках «своей» среды.
Наверное, в том возрасте — двенадцати-тринадцати лет и старше — идеи независимости народа, платы за Холокост, земли предков могли бы сильно меня увлечь и абсолютно изменить мою жизнь. Другая система ценностей и приоритетов определила бы иной род деятельности. Но благожелательные родственники аккуратно уводили меня от всех возможных «негативных» — диссидентских и сионистских — контактов и связанных с ними последствий. Я не следил за еврейской темой, не знал никого из этого круга и сейчас считаю это большим пробелом в воспитании.