Страница 25 из 27
Часть 1. Глава 4
Второй железнодорожный вокзал Иоаннесбурга, именуемый в народе Подковой — за дугообразную форму темного здания, охватывающего место прибытия поездов, — дымил, гудел, шумел множеством голосов. Светло-серые платформы, укрытые полупрозрачными козырьками, были заполнены народом. Вечное движение, бесконечный поток жизней и историй: встречи, расставания, слезы и поцелуи, плач и смех детей, громкие голоса носильщиков, таксистов и продавцов всего на свете — от свежей прессы до рудложских сувениров.
Игорь покосился на статуэтки Красного с пожеланиями счастья, на фигурные бутылки с рудложской водкой, у которых толпилась группа туристов из Йеллоувиня, выловил наметанным взглядом карманника, подбирающегося к ним, — тот оглянулся, заметил, что за ним наблюдают, тоже опытным глазом определил бывшего полицейского и растворился в толпе. Полковник поморщился: и не хочется, а придется потратить время, заглянуть вечерком в вокзальную дежурную часть, составить фоторобот.
— Внимание! — заскрипел искаженный динамиком чуть гнусавый женский голос. — Пассажирский поезд Великая Лесовина — Иоаннесбург прибывает на пятую платформу. Нумерация вагонов начинается с головы состава. Внимание! Пассажирский поезд…
Он поправил воротник пальто, прошел чуть дальше — туда, где должен был остановиться пятый вагон. На платформе уже толпились встречающие — сонные, радостные; кто-то торопливо докуривал, кто-то морщился от табачного дыма. Поспешно катили свои тележки носильщики, а вдалеке, там, где пути, изгибаясь, скрывались из виду, уже выезжал к вокзалу состав с красным локомотивом, по традиции протрубив приветствие ждущим его людям.
С утра Игорь заглянул к Люджине — она высказала желание поехать встречать мать вместе с ним, — но на стук в дверь никто не ответил. Он прислушался: тонко дребезжал будильник. Открыл дверь — капитан крепко спала, повернувшись на бок, хотя звон казался оглушающим. Горничной видно не было, и он нахмурился, подошел к постели, чтобы найти и выключить орущий механизм.
В комнате сильно пахло лекарствами, было душно, а помощница его прижимала орущий будильник к щеке, крепко зажав его рукой, и не думала просыпаться. И, как выяснилось, спала без одежды — тяжелая, полная грудь с крупными темными сосками ударила по глазам каким-то бесстыдным буйством нагого женского тела. Игорь моргнул с неловкостью от странного контраста: голубоватые ве́нки, просвечивающие сквозь белую кожу, грубый солдатский номерной медальон на цепочке рядом с налитой, сочной, нежной плотью, бритая голова со шрамом, бисеринки пота на виске.
Будильник продолжал звонить, и Игорь вытащил его из-под щеки северянки, выключил, поставив на стол, повернулся — и наткнулся на сонный взгляд мутных синих глаз.
— Пора вставать, командир? — спросила она медленно и сипло сухими губами. Пошевелила рукой, посмотрела вниз, на свое тело, но не стала прикрываться — снова подняла взгляд, расфокусированный, сонливый: глаза ее то и дело закрывались, как у маленького ребенка.
— Я сам встречу, — сказал Стрелковский твердо. — Спите, Люджина.
Последнего не требовалось — она в очередной раз смежила веки и глубоко задышала. Совсем вымоталась. Вчера с ней работал массажист, потом инструктор по лечебной физкультуре, к вечеру пришел виталист — просканировать и провести процедуры. Вот после виталиста Люджина и свалилась, даже не поужинав. Стрелковский подтянул выше одеяло — и не было у него никакого возбуждения, желания прикоснуться. Просто красиво. И неловко. Может, потому что он уже видел ее тело — когда она лежала, израненная, среди превращенного в щепу соснового леса, и бермонтский виталист пытался завести ей сердце. А может, и не поэтому.
Игорь тряхнул головой, отгоняя привычную тоску, приоткрыл форточку и вышел из комнаты.
Пассажирский поезд, шипя и грохоча, уже останавливался, и проводники открывали двери, выкручивали пандусы. Ручейками потекли из вагонов люди; Стрелковский стоял чуть в стороне, ожидая появления суровой мамы Дробжек.
Женщина, высокая, широкая, в длинном пальто, очень похожая на дочь, с такой же заплетенной вокруг головы черной косой и круглым лицом — на фотографии эта схожесть не была столь разительной, — вышла в числе последних. Яркостью черт и осанкой она сильно выделялась на фоне снующей толпы — настоящая северянка, крепкая. Эта точно может волка удушить, да и с медведем побороться. Наверное, с таких женщин художники-народники рисовали длинноволосых статных красавиц, что парились в банях и купались в прорубях, работали на сенокосах или взнуздывали дико косящих глазами жеребцов.
Женщина сразу зацепилась за него взглядом, присмотрелась, кивнула, и он пошел навстречу.
— Анежка Витановна, доброе утро, — поздоровался полковник, принимая тяжелые сумки.
— Доброе, — согласилась старшая Дробжек, осматривая его с ног до головы. Хмыкнула и пошла рядом, несуетливо, со спокойным достоинством. И Игорь вдруг пожалел, что не купил цветов.
— Как доехали?
— А что тут ехать? — ответила северянка, рассматривая здание вокзала. — Вечером села, легла спать, утром проснулась — уже столица. У соседки девица растет смышленая, приглядит за домом и скотиной. Как Люджина?
— Скоро сможет ходить, — уверенно сказал Игорь Иванович. — Уже рвется.
— Построже ты с ней, — сурово произнесла волчья погибель, и Игорь улыбнулся, — на месте ей ой как трудно усидеть.
В машине гостья не болтала много, разглядывала дома, улицы, и он, подумав, специально сделал крюк, чтобы проехать мимо площади Победоносца и дворцового комплекса. Показал внимательно слушающей его Анежке Витановне Зеленое крыло, мелькающее сквозь деревья парка, рассказал о награде, врученной королевой.
— Ее величество по телевизору такая красавица, — охотно поддержала тему его собеседница. — А я ведь ее мать видела, — поделилась она, — когда она была совсем еще девочкой. С королем Константином приезжали в Лесовину, я тогда только-только Люджинку родила, они к нам в роддом приходили. Тоненькая была, как тростиночка, и глазища на пол-лица; лет четырнадцать ей было, а уже величественная, ровно богиня. Приветливая такая, светлая, как солнышко теплое. Надо же, надо же. Не верила я, что моя богатырша будет при королевском дворе работать. Хотя она всегда сюда рвалась. А уж когда этот переворот случился…
Она вдруг замолчала, нахмурившись.
— Ты, Игорь Иванович, почему Люджину у себя поселил?
Вопроса Стрелковский ждал, поэтому ответил без запинки: