Страница 91 из 173
Работы хватало; нам и вдвоем с Казимержем приходилось нелегко, а одному стало совсем туго. Однако я и не помышлял сворачивать разведку и продолжал бы ее при любых условиях, если бы не авария передвижной электростанции. При весьма неясных обстоятельствах вдруг сгорел генератор, мы остались без электроэнергии, нечем стало вращать бур и нагнетать глинистый раствор в скважину, электромоторы застыли, и работы прекратились. Это было тем досаднее, что уже показались первые следы нефти. Тогда я кинулся в Розарио в полной уверенности, что все улажу в считанные дни. Но представитель «Петробраза» окатил холодным душем с первых же минут.
— Не так просто и не так легко у нас все делается, как вам кажется, сеньор инженер. Надо подождать…
— Но позвольте! Чего ждать? Перемотать обмотку генератора, и все. Это же пустяковое дело!
— Возможно, возможно. Где-нибудь в другом месте — да, — саркастически улыбнулся чиновник и, загибая пальцы, принялся обстоятельно перечислять мытарства, предстоящие злополучному генератору.
— Если это так сложно, тогда дайте новый.
— Хо-хо! Вы шутник, легко сказать?.. Нет, сеньор Бартош, послушайтесь меня, наберитесь терпения и не портите крови понапрасну.
— Предположим! Но сколько ждать?
— Может, месяц, два или три. Кто знает?
— Черт возьми! — не выдержал я.
— Не надо расстраиваться, сеньор инженер, в нашем климате это вредно. Кстати, ваш коллега отбывает на родину. Здешний климат ему противопоказан. Очень жаль, но ничего страшного, уже ищут замену. Вот телеграмма, читайте…
Телеграмма была последней каплей, я совсем приуныл. С Казимержем мы подружились и прекрасно сработались, а теперь приедет новый, незнакомый и, конечно, непривычный к местным условиям человек. Да и когда еще приедет? Такие дела быстро не делаются…
— Как же быть? — невольно сорвалось у меня.
— Поживите пока здесь, сеньор Бартош. Отдохните, погуляйте, а там все постепенно и уладится. Может, и скорее, чем я думаю. Кто знает…
Так я застрял в Розарио.
Перепадали частые грозовые дожди, а в промежутках беспощадно палило тропическое солнце, нагнетая влажную духоту. Днем я отсиживался в номере, отводя душу в длинных письмах домой, а вечером выбирался на Авениду, как звали в Розарио длинную, горбатую центральную улицу. В городе я никого почти не знал, кроме нескольких официальных лиц, но со мной нередко здоровались и с каждым днем все чаще, люди здесь приветливые. Ответив, я шел своей дорогой, а позади еще долго доносился шепот: «Инженер… Из Европы… Чех!..»
В этих глухих краях любой инженер — редкость, а уж чешский и вовсе диковинка. Прежде чем я успевал достичь конца Авениды, стремительно темнело и короткие сумерки сгущались в непроглядную тропическую ночь, напоенную пряным благоуханием неведомых цветов и сладкозвучным пением сабиа[13]. Авениду опоясывало ожерелье электрических огней, вспыхивали немногочисленные рекламы, и улица как-то сразу пустела. Люди постарше шли в кафезиньо и по домам, а молодежь — в кино смотреть очередной боевик или в бар тянуть холодный бранжат и танцевать под магнитофон. Розарио — городок нравственный, здесь не принято полуночничать на улице. Уходил и я: шел пить кофе к себе в «Батаклан». В Бразилии кофе так же популярен, как у нас в Праге пиво, его пьют чуть ли не ежеминутно, буквально на каждом шагу в бесчисленных кафезиньо и кофейнях. Пьют из крохотных чашечек едва не кипящим и страшно крепким. И удивительное дело, горячий кофе превосходно освежает в самую изнуряющую жару, волшебно снимая усталость.
Обычно я пил свой ежевечерний кофе в одиночестве за круглым столиком в уголке кафе, но недавно появился компаньон. Пожилой смуглолицый широкоплечий человек, среднего роста. Он приходил попозже и, остановившись у моего столика, вполголоса осведомлялся:
— Не помешаю сеньору инженеру?..
Признательно кивнув, осторожно усаживался, словно боясь уронить столик, доставал сигарету, закуривал, длинно затягивался и, выпустив дым, серьезно замечал:
— А погодка-то устанавливается, сеньор инженер. Дожди идут реже.
— Да, дождей стало поменьше.
— Скоро и совсем перестанут.
— Пора, подходит сухой сезон.
— Хорошее время… — констатировал он и умолкал надолго.
Нередко мы сидели еще два или три часа, не обменявшись более ни словом. Сначала я относился к нему с долей настороженности. Подозрительная авария генератора и волокита наводили на мысль, что за мной, наверное, смотрят недобрые глаза. Ведь до сих пор страну снабжали нефтепродуктами американские компании, и уж, конечно, они не намеревались сдавать позиции без борьбы. Но вскоре я убедился в полной неосновательности своих подозрений. Он часто смотрел в пространство отрешенным, невидящим взглядом. И однажды задумался так глубоко, что окурок сигареты догорел до пальцев. Я услышал запах паленых ногтей.
— Эй, сеньор! Очнитесь! Сгорите…
Он вздрогнул, недоуменно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на окурок и не спеша положил в пепельницу.
— Спасибо. Бывает… — рассеянно поблагодарил он.
С ним хорошо и спокойно молчалось. Я, нужно признаться, тоже не из болтливых. За другими столиками трещали без умолку, выпаливая по сто слов в минуту и жестикулируя так, будто крыша горела над головой. У нас такого не водилось; мы спокойно сидели, прихлебывая кофе, молча курили, думая каждый свое. Иногда мне казалось, что в его глазах светится молчаливое одобрение: «Молчишь, и отлично, нечего болтать попусту».
Каждый вечер он появлялся в одном и том же превосходно сшитом черном костюме из дорогой материи. По местному этикету, невзирая на духоту, вечером полагалось надевать крахмальную сорочку и галстук, он его неукоснительно соблюдал. Воротничок и манжеты отливали мраморной белизной, но локти пиджака лоснились и туфли видали виды. Я пил не более трех чашечек на ночь, он же — особенно в первое время нашего знакомства — пил много и жадно курил сигарету за сигаретой. Но с течением времени я подметил постепенное снижение темпов. А однажды меня вывел из задумчивости тихий звон металла: сосед пересчитывал мелкие монеты. Заметив мой взгляд, смутился, заторопился и сунул руку в карман. Спешка подвела его — монеты забарабанили по полу. Услужливый официант кинулся подбирать.
— Прошу вас, сеньор!
Он пренебрежительно отмахнулся.
— Не надо! Оставьте себе. — Но мне почудилось в его главах сожаление.
Следующий вечер выдался невыносимо душным, и я ушел с Авениды раньше времени, бежал в «Батаклан» под спасительную защиту кондиционера. Место напротив пустовало, и ко мне подсел толстяк Сантос — владелец небольшого магазина, сплетник и враль, каких мало. «Врет, как Сантос», — говорили в Розарио.
— Хочу предупредить вас, сеньор инженер… — начал он, пригнувшись, вполголоса и таинственно блестя большими выпуклыми глазами. — Вы еще молоды, а я много повидал. Такие вещи! О-о, клянусь мадонной, у вас волосы зашевелятся, если вам рассказать. Но это как-нибудь потом, после. А сейчас нельзя терять времени, надо успеть предупредить вас, пока нет Эспины… Ну этого метиса, что примазывается к вам. Его зовут Флориндо Эспина, он старатель, а проще сказать — бродяга и, наверное, бандит. Сомнительный тип, такой выжига! Вы только подумайте, сеньор инженер, продал алмаз, во-от такой алмаз!.. — Сантос сложил указательный и большой пальцы в кольцо.
— Разве бывают такие огромные алмазы? — перебил я.
— Ну, может, чуть поменьше. Кто спорит? Но все равно здоровенный алмаз, да еще голубой. Представляете? Отхватил кучу денег, а больного компаньона морил голодом. До смерти уморил! А туфли? Вы видели его туфли? Разве станет порядочный человек, имея деньги, носить этакую рвань? Нет, тысячу раз нет! Помяните мое слово, он не зря крутится вокруг вас, что-то замышляет. Можете не сомневаться! А хорошего от этих бродяг-старателей еще никто не видел. Это народец ого-го! Без ножа и к святому причастию не пойдет. Держитесь от него лучше подальше. И вообще?.. Ну скажите на милость, что общего у сеньора инженера с каким-то проходимцем-старателем, бродягой без роду и племени? Смешно и говорить, не так ли? Вы согласны?