Протоколы

Григорий Евгеньевич. Долгая дорога

На опушке леса громко щебетали птицы, их гул слышно было даже в деревне, где и находилась небольшая рота советских солдат. Солдаты занимались бытовыми делами: кто-то стирал бельё, кто-то колол дрова, кто-то спал и т.д. А где-то далеко на горизонте собирались свинцовые облака, отбрасывая на холмы свою тень.

Лейтенант Григорий Евгеньевич, одетый в выгоревшую на солнце гимнастерку, сидел на скамье возле маленького домика, на наличниках которого облупилась краска. Рядом с ним сидел рядовой Василий Селезнёв, человек младше него всего на пять лет в такой же побелевшей форме.

— …Вот так и получилось, что мы с Оленькой без хозяйки в доме, — с грустью заключил он, заканчивая свой рассказ.

Григорий, дослушав сослуживца, только вздохнул. Докурив самокрутку, он бросил окурок на землю и притоптал его сапогом. Слушать его было тяжко. Даже несмотря на то, что Селезнев любит поговорить, он только сейчас рассказал о своей нелегкой судьбе, о своей жизни, в которой у него остались только мать и дочурка. А Василий достал из-за пазухи фотографию маленькой хрупкой девочки, застывшей на мгновение стоя на одном носке. После короткой паузы Василий продолжил:

— Наташа у меня на пальцах танцует, балериной хочет стать, как мама. Как там она? Вы, Григорий Евгеньевич, приезжайте к нам после войны в Ленинград, на Наташку мою посмотреть.

— Не торопи события, — сказал Григорий, глядя куда-то вдаль. — Войну выиграем, тогда посмотрим…

— А Вы сами откуда будете? — вдруг спросил Селезнев.

Лейтенант промолчал. За свою жизнь Григорий много где успел пожить, но началось всё с одного города

— Из Москвы я сам, — коротко ответил Инночкин.

И невольно вспомнился ему подвал, в котором он рос и жил до определенного момента. Серые стены и земляной пол, от которых несло холодом, масляная лампа, отдающая тусклым светом, и куча тряпья и дырявых одеял, где приходилось спать всей семье. Всё это Григорий Евгеньевич помнил, как вчера.

Мать Гриши работала кухаркой в доме хозяев, у которых в подвале Инночкины и жили за определенную плату. И сыну часто приходилось ей помогать: топить печи, таскать дрова, мыть посуду, бегать в магазин и прочее-прочее. А между тем, Гриша должен был приглядывать за младшей сестрой Таней. Чудом удавалось мальчику избегать гнева барыни, недовольной тем, как были вымыты тарелки.

Выполнив все обязанности, все возвращались обратно в подвал, доедать то, что не доели хозяева. А поздно вечером возвращался Евгений Борисович, отец семейства, уставший и голодный после долгой работы на фабрике.

И только Гриша слышал, как он открывал тяжёлую деревянную дверь, тяжёлыми шагами спускался по ступеням, не зажигая света ел холодную еду, специально оставленную для него, и заваливался спать. Гриша осторожно подползал к нему, устраивался под боком, а широкая ладонь отца ложилась на его макушку и трепал светло-русые волосы. Мальчик шёпотом разговаривал с ним, обсуждая события прошедшего дня. Позже они они тихо засыпали. Рано утром

Евгений Борисович уходил на свою фабрику и всё начиналось снова по кругу.

В одну из таких, как казалось, обычных ночей Евгений разговаривал с женой, в то время как Гриша (которому было уже около тринадцать), притворившись спящим, внимательно слушал. Родители говорили о тогдашней войне с немцами, о недовольстве народа и других проблемах.

Среди всех этих новостей, Евгений Борисович упомянул о выступлении неких представителей большевистской партии. Эти личности утверждали о том, что время скинуть оковы барского гнёта, взять в руки оружие и направить его на господ — примерно так мальчик всё и запомнил. И именно тогда Гриша задумался, правда ли все это. С тех пор он стал наблюдать за хозяевами, прохожими на улице. Он стал много думать о том, что у некоторых есть всё по праву рождения, а у других ничего.

Между ним с матерью состоялся такой разговор, когда он помогал развешивать сушиться их тряпье:

— Мама, а почему мы в подвале живём? В доме же есть свободные комнаты.

— Чтобы жить в доме, твоему папе придется работать днём и ночью. Хозяева много денег просят, а нам же есть на что-то нужно, да и Тане нужно что-то потеплее купить.

— А почему папа не пойдет туда, где много платят?

— А для этого нужно учиться, а нам учиться нельзя… только тем, у кого деньги есть.

Именно в то трудное время благодаря собственным наблюдениям, да статьям из газеты, Гриша понял, что в стране на самом-то деле не всё так гладко, да ещё и Мировая война в самом разгаре. Григорию вместе с матерью и сестрой пришлось уезжать из Москвы в деревню к родственникам. На билеты пришлось потратить все накопленные деньги.

Приютила их у себя тётя, младшая сестра матери. Жила она на окраине в маленьком обветшалом доме со скрипучими половицами и тараканами под пожелтевшими обоями. Но всё уж лучше такой вариант, чем сырой подвал, наверное…

Однажды, возвращаясь домой и избегая всяких встреч с местными ребятами, Гриша наткнулся на листовку, на которой красными буквами были напечатаны лозунги. Он видел мельком как сельский учитель прятал её. Разобрав несколько слов, парень сорвал листовку, сунул в карман и побежал домой. Вместе с Таней он прочитал её до конца. А были там написаны призывы большевиков остановить войну.

Василий с недоумением посмотрел на Григория, уставившегося в одну точку. Этот человек всегда говорил о себе очень мало, потому Селезневу хотелось узнать о нём больше.

— А это уже какая по счету в Вашей жизни война? — неловко задал вопрос Василий.

— Третья, кажется… — так же коротко ответил лейтенант.

Первой войной для Григория стала гражданская. Ему тогда было всего семнадцать лет. Худощавый и низкорослый по сравнению с остальными воинами красной армии, всегда он ходил следом за отцом-командиром. Шинель была ему немного велика, а кавалеристская шапка то и дело норовила упасть на глаза. Большая часть товарищей всё-таки Григория уважала за преданность идеалам, за которые они все сражались.

Очень ярко это проявилось в самый тяжёлый момент. Падал первый ноябрьский снег. Евгений Борисович вёл красноармейцев в бой. Григорий скакал одним из первых. Стоило двум рядам кавалерии столкнуться, всё смешалось в кучу: громкие возгласы, крики, выстрелы, ржание лошадей.

Евгений Борисович нещадно порубал белых, но вдруг ощутил резкую боль в области сердца. Пуля попала прямо в цель. Евгений упал с коня и тут же был втоптан в землю. Григорий первым это заметил, небывалое чувство ярости охватило его и он помчался вперёд быстрее, выискивая глазами убийцу, попутно лишая жизни попавшихся под его горячую руку белых. Охладил его пыл только удар прикладом по голове. Юноша потерял равновесие и выпал из седла.

Не понимая сколько времени прошло, Григорий попытался подняться. В попытках сориентироваться в пространстве, он еле поднялся и отыскал свою лошадь. Попытку встать собрался пресечь белый офицер. собиравшийся добить Григория. Но молодой кавалерист чудом смог увернуться и выстрелил в офицера из револьвера. Вернувшись в седло, Григорий быстро смекнул, что дела плохи и приказал взводу отступать.

После Григорий невольно вспомнил о том, как подавлены были его товарищи после этого отступления, кто-то даже поговаривал о том, чтобы бросить всё, да пойти домой. Он и сам был жутко подавлен и ни с кем не желал говорить, но думать о том, чтобы сбежать, не смел. А когда они остановились у небольшого посёлка и возможности сбежать заговорили вслух, и даже намеренно стали призывать к этом, Гриша не стал ждать.

Он взобрался на телегу и, поняв, что ему удалось завладеть вниманием товарищей, заговорил своим скрипучим ломающимся голосом: «Братцы! Я… Я конечно не Лев Давидович Троцкий… но вы меня всё равно послушайте, — начал он, слегка запинаясь. Несколько десятков глаз устремили взор на его маленькую фигурку, а Гриша продолжил, — Знаю, что вы многие устали, но если дадим слабину сейчас, белые нас тут же раздавят. И всё! Пойдут все наши труды на смарку… Батька мой, знаете наверное… погиб. Вы же все ему как родные были… Если и воевать, то хотя бы за товарищей, которые не дошли с нами до того дня, когда мы с вами уже отвоевали свободу!» — Григорий понимал, как наивно звучат его слова, но это единственное, что он мог сейчас для них сделать.