Страница 79 из 137
— Ну, считается, что девственницы и преданные идее рыцари обладают самыми чистыми сердцами, — объяснил тролль. — Есть поверье, что только такие люди способны видеть единорогов, а для остальных — они простые козло-кони… Но лично я считаю эту гипотезу грустной и антинаучной! Другие же рассказывают, что чистые сердца испускают некий свет силы, похожий на сияние самих же единорогов — radiatio[12].
— Вот почему принято приносить в жертву девственниц, — вставила Дженна. — Но куда же, интересно, девается этот свет после потери девственности? И почему это не касается рыцарей? Не понимаю!
— Разделяю твоё негодование, феечка, — хохотнул тролль. — Но этот вопрос стоит задать демонам, собственно единорогам либо нашему всезнающему морою. В его библиотеке я прочитал, что radiatio свойственно всем древним животным.
— Древним животным?
— Тысячи лет назад Единый континент населяли единороги, пегасы, драконы, грифоны, саламандры, фениксы и многие другие…
— …Бессмертные фениксы! — ахнула Дженна. — Неужели они тоже существуют?
— О, это несомненно, — важно кивнул книжник. — Мой предок Ялка Иза Драйгр Красная Борода был э-э… купцом. Со своим приятелем Малышом Кэрром они владели необыкновенным кораблём и избороздили на нём все моря и океаны. В наших домашних архивах до сих пор хранятся торговые соглашения между королевствами Серботъйогом, Добуром, Джаэрубом и Калосом. Я собственными глазами видел документы, заверенные правителем Жайвѐлем сыном Хакима-как-то-там и его советницей Флѐрмис. Ялка Иза писал, что советчиками правителей Джаэруба испокон веков были именно фениксы, а огнеокая дева Флермис умела обращаться золотой птицей!
— Гвирдр! — воскликнула Дженна. — Ну а сам ты бывал в Добуре, Джаэрубе, Калосе?
— Увы, не довелось, — удручённо разве руками тролль. — В юности я много ходил по морям, но потом… — Гвирдр отвёл глаза. — Ввязался я в гадкую историю, о которой и говорить не хочется… Понимаешь, как затмение какое нашло!
— Затмение, — кивнула девушка. — Очень понимаю…
— Если в двух словах, я… — тролль сплюнул, — проиграл шхуну, разочаровал невесту да и сбежал из родного Манкеръйога. Затем встретил Троха.
— Как это было?
— Брауни нанял меня охранником для своей экспедиции в горы Ва̀пква, — ответил Гвирдр. — А после, узнав, что я не только читать умею, но и закончил один из лучших ка-пакайских университетов… отказался платить.
— О, нет! — Дженна залилась смехом. — Да как же это?
— Принципиально! — хохотнул тролль. — В этом весь Трох! Он сказал, что нанимал профессионального головореза, а не учёного. А мне деньги позарез нужны были… Я так отчаялся, что хотел ограбить мерзкого коротышку, но…
— Нашёл только книги?
— Вино и съестные припасы, — добавил Гвирдр. — Тогда я решил всё сожрать! В отместку, понимаешь… А жадный брауни, ясное дело, не мог допустить, чтобы я ел и пил в одну глотку. Ну и закончилось всё хорошей пирушкой! Мы захмелели, стали о житие друг другу рассказывать…
— И сдружились! — весело закончила наёмница.
— Накрепко сдружились, — улыбнулся Гвирдр. — Но в моря я больше не вернулся. Как видишь, мой лучший друг тяжело переносит путешествия по воде. Да и Свободные королевства нами не исхожены… — он пристально посмотрел на сияющую Дженну. — Впрочем, феечка, если кто-нибудь из моих новых друзей выразит сильное желание туда отправиться, я никак не смогу отказать и с удовольствием поспособствую этому славному делу…
— Уверена, кто-нибудь обязательно выразит такое желание! — улыбаясь, подтвердила девушка.
Место рождения Кенаш представляло собой удивительное зрелище. Молочно-голубые воды Дундурмы и красновато-ржавая Тауиль, сливаясь воедино, некоторое время не смешивались, вырисовывая на поверхности реки замысловатые узоры. Сушу между Тауиль и Дундурмой устилали густые травы. Заливные луга Двуречья образовывали идеальные пастбища для диких лошадей.
Выше по течению рек возвышались лесистые холмы. Их склоны покрывали стройные сосны и розово-лиловый ковёр розмарина. Из леса доносились птичьи трели, в цветущих кустарниках гудели насекомые, а вдоль холмов разливались чарующие звуки напева. Мелодия, то весёлая, то печальная, поднималась и опадала, несомая тёплым ветром.
Музыкант любовно перебирал струны гитары. Рядом с ним в траве устроились бурундуки и луговые собачки; на камнях грелись зелёные ящерицы. Мужчина пел, и светлая грусть отражалась в его карих глазах. Перед его взором простирались луга, гуляли дикие кони.
Музыкант пел о белой лошади с золотой гривой. Не нужна ей была ни драгоценная сбруя, ни отборный овёс — превыше всего ценила она свободу, свежий ветер да сладкую траву. Была та лошадь прекрасна, как сон, и быстра, словно ветер. Многие желали её поймать, да только не умели. Ибо никто не знал её имени…
Большая птица опустилась на землю рядом с музыкантом, распугав ящериц и бурундуков. Дослушав песню до конца, чёрный коршун обратился в человека. Порыв ветра всколыхнул его плащ только что бывший перьями. Певец ничуть не смутился внезапному перевоплощению. Напротив, отложив гитару, он подскочил на ноги и кинулся обниматься. Его бурная радость и крепкие объятья заставили странника улыбнуться.
— Ну, здравствуй, Индрик, — сказал он.
— Сай! — воскликнул певец. — Глазам своим не верю! Вот так встреча! Тысячу лет не виделись!
— Всего несколько сотен, — поправил странник.
— Да-да! Что же тебя привело в эти края? — Индрик взмахнул руками. — И как вовремя, скоро же Праздник! Надо бы всем собраться на Цветгоре! Где-то у меня было золотое перо Сола… — он замялся. — А как тебе моя новая песня?
— Как всегда, слишком грустная для такого весельчака, — признался мужчина в чёрном.
— Всю грусть свою я подарю стихам! Пусть свет во мне вовеки не убудет! — воскликнул певец. — «Подарю»… или, может, «изолью» — как лучше?
Он потянулся всем телом и бодро зашагал к реке.
— Зависит от того, где и с кем, — бесстрастно ответил странник, следуя за ним.
— И то верно! — рассмеялся Индрик. — Здешние кобылки, признаться, не в моём вкусе, а вот на Цветгоре… — певец сладостно вздохнул. — Знаешь, и тебе не помешало бы побывать на Празднике! Прилетай, а?
Одна из лошадей подняла голову и направилась в их сторону. Приблизившись, она потянула морду к музыканту, приняв его всклокоченные волосы за изысканное лакомство.