Страница 49 из 142
Газеты опубликовали его открытое письмо, содержавшее следующий абзац:
«… Охваченный священным ужасом, я заявляю прежде всего, что оскорбление, которое нанесли моему сыну, поместив его в тюремную камеру гнусного убийцы, является чудовищной жестокостью, антифранцузской по своей сути; это обида столь же подлая, сколь и коварная».
Правительственные газеты ответили на этот абзац следующей нотой:
«Газеты содержат в своих сегодняшних номерах письмо отца Луи Бонапарта, графа де Сен-Лё, бывшего короля Голландии, который заявляет, что воспринимает как оскорбление то, что его сыну выбрали в качестве тюремной камеры помещение, где содержался Фиески.
Комнату, где находится в тюремном заключении Луи Бонапарт, в свое время действительно занимал Фиески; однако следует заметить, что несправедливо искать в этом сопоставлении повод для упрека властям: комната, о которой идет речь, несколько месяцев тому назад подверглась полной переделке, поскольку она была предоставлена в качестве личного жилища надзирательнице женского отделения тюрьмы, и той пришлось покинуть ее после прибытия Луи Бонапарта».
Принц Луи выбрал в качестве защитников г-на Беррье и г-на Мари.
Шестого октября он был приговорен к вечному тюремному заключению.
— Как долго длится во Франции вечность? — спросил принц Луи после оглашения этого приговора.
Узник был препровожден обратно в замок Ам, где ему предстояло отбывать заключение.
Министры Карла X, отпущенные на свободу за три года до этого, оставили ему место незанятым.
Восьмого октября, то есть через два дня после того как принц Луи был приговорен к пожизненному тюремному заключению, фрегат «Красотка», торжественно отправившийся за прахом императора, прибыл в Джеймстаун.
Спустя семь дней, то есть 15 октября, должна была отмечаться двадцать пятая годовщина прибытия Наполеона на место своего изгнания.
Этот день был выбран для церемонии перенесения праха.
При эксгумации присутствовали господа Бертран, Лас Каз, Гурго и Монтолон.
Сын генерала Бертрана, Артур, который родился на острове Святой Елены и которого его мать представила императору как первого француза, вступившего в Лонгвуд без разрешения губернатора, написал безыскусный, но превосходный отчет об экспедиции фрегата «Красотка».
В его отчете можно найти все подробности этой церемонии, у которой окружавшие ее мелочные расчеты не могли отнять ни ее величия, ни ее торжественности.
В воскресенье 18 октября, в восемь часов утра, фрегат «Красотка» снова распустил паруса и отправился в обратный путь, увозя на своем борту достославный груз.
Посреди вод Атлантики принц де Жуанвиль был извещен встречным торговым судном о том, что, по всей вероятности, только что была объявлена война между Францией и Англией.
В ту же минуту юный принц собрал экипаж корабля и заставил поклясться всех, и матросов, и офицеров, в том, что если они встретятся с высокобортным английским судном или с английской эскадрой, то скорее пойдут ко дну, чем отдадут в руки врага драгоценные останки, которые им было доверено привезти во Францию.
Чуть позже я скажу, ценой каких жертв этой войны удалось избежать.
Восьмого декабря гроб был перегружен с борта фрегата «Красотка» на борт парохода «Нормандия».
Четырнадцатого декабря он прибыл в Курбевуа.
Пятнадцатого декабря он был доставлен в Париж.
Король ждал его, стоя под куполом Дома инвалидов.
Гроб установили перед входом в неф.
Король приблизился к нему.
— Государь, — произнес принц де Жуанвиль, кланяясь и острием своей шпаги касаясь земли, — перед вами останки императора Наполеона.
— Я принимаю их от имени Франции, — ответил король.
Архиепископ Парижский отслужил мессу.
Церемония была чрезвычайно величественной. Начиная с этого дня собор Дома инвалидов сделался целью благочестивого паломничества. При виде огромного числа посетителей великая тень Наполеона должна была вздрогнуть от радости: его популярность осталась прежней.
Мы были вынуждены обойти молчанием ряд событий, которые могут казаться крайне важными тем, кто полагает, что для чести французов важно, чтобы честь Франции не была унижена.
Скажем сразу же, что эта честь была со славой поддержана старшим сыном короля, герцогом Орлеанским. Достаточно вспомнить об экспедиции в ущелье Музайя; скажем несколько слов об этой экспедиции.
По условиям договора на реке Тафна эмиру были уступлены две крепости — Милиана и Медеа. Таким образом, эмир утвердился посреди французских владений, которые простирались от Бона до Шершеля и словно лук, чьей тетивой служило море, полукругом охватывали часть суши.
Абд эль-Кадер сделал крепость Медеа центром, где готовились его военные операции, и война вспыхнула с еще большим ожесточением, чем прежде. И тогда маршал Вале решил выбить эмира с этой грозной позиции.
Слово «грозная» здесь вполне уместно, поскольку на протяжении полугода эмир укреплял ущелье Музайя. Все выступы в горном проходе были увенчаны редутами, связанными между собой посредством разветвленной сети окопов. Эти укрепления, в которых угадывалась рука какого-то изменника-француза, тянулись по гребню хребта вплоть до ущелья. Каждая острая вершина, которую огибала дорога, представлял собой почти неприступную крепость, господствовавшую над узким путем, где предстояло пройти атакующей колонне. Все регулярные войска, какими располагал эмир, были собраны в этом месте; там находились отряды из Медеа, Милианы, Маскары и Себау, присоединившиеся к кабилам из всех племен провинций Алжир и Титтери.
Но и маршал Вале тоже осуществил крупные приготовления. Был собран десятитысячный экспедиционный отряд, и в его рядах, словно обычные старшие офицеры, имевшие в отношении своих коллег лишь привилегию опережать их в бою, находились герцог Орлеанский и герцог Омальский.
Двадцать пятого апреля экспедиционный корпус занял позицию на Шиффа-де-Колеа. 27-го он переправился через Шиффу и на берегах реки Уэд-Джер начал военные действия, вступив в серьезную схватку с конницей халифата Милианы.
Все знают подробности этой удивительной экспедиции, напоминающей сражения Массена́ под облаками. В Атласских горах, как и в Альпах, ноге французского солдата приходилось искать уступы, по которым, казалось, могли прыгать лишь серны. Люди сражались между небом и пропастью; быть раненым означало умереть, а мертвый обращался в мешок с переломанными костями.
Маршал отдал всю честь победы герцогу Орлеанскому, поручив ему захватить позицию врага.
Она была захвачена 23-м и 48-м пехотными полками.
Тем временем создавалась видимость подготовки к европейской войне. Поведение европейских монархов было настолько враждебным по отношению к Франции, что чувство стыда заставляло нас притворяться, будто мы ведем военные приготовления. Однако Европа прекрасно понимала, что нам недостает ресурсов. Наши арсеналы были пусты, наша кавалерия была выведена из строя; четырехсот миллионов, изымаемых ежегодно из нашего бюджета военно-морским министерством и военным ведомством, не хватало для того, чтобы обеспечивать нас кораблями и оружием. При всем том, что Палаты вызывали весьма небольшой страх, власти не осмеливались созвать их, ибо, предполагая в них воинственные намерения, чего на самом деле предполагать не стоило, в ответ на первый же вопрос с их стороны, обращенный к кабинету министров, пришлось бы заявить, что страна готова к войне.
Впрочем, за отсутствием подлинной активности, создавалась ее видимость: инженерные войска вели работы по всему нашему берегу Ла-Манша; Венсен разослал в различные точки Франции сто тысяч ружей; в наших портах устраивалось нечто вроде принудительной вербовки матросов, и для нужд военно-морского флота были проведены рекрутские наборы, куда включили мужчин в возрасте от сорока до пятидесяти лет.
Пять больших фрегатов вооружили в Бресте, и там же строили еще четыре; перед правительством был открыто поставлен вопрос о рекрутском наборе численностью в сто пятьдесят тысяч человек и создании трехсоттысячного резерва; заговорили о реорганизации национальной гвардии во всех городах королевства.