Страница 48 из 142
Вовсе не это Поэзия обещала Славе, когда она говорила ей:
Спокойно спи; мы за тобой придем, когда настанет час,
Ведь ты, чью власть мы не застали, теперь как бог у нас,
И слезы взор туманят при мысли о роковой твоей судьбе;
Что триколор, что орифламма — мы жили жизнью тусклой,
Но все ж не удавились той веревкой гнусной,
Какой тебя стащили с пьедестала, что создал ты себе!
Блеск похорон твоих достоин будет изумленья;
Нас, верно, тоже ждут победные сраженья,
И осенят они твой гроб, священный для народа;
Европу, Азию и Африку к нему мы призовем,
А сами новую поэзию с собою приведем,
Чтоб новую воспеть свободу!
У нас тебе покойно будет — под бронзовой колонной,
На площади бурлящего Парижа, столицы миллионной,
Под небом, что темнело столько раз от грозных туч,
И под брусчаткой, что превратить легко в снаряды,
Где катят пушки и твердой поступью идут отряды!..
Как вал морской, народ могуч!
Тиранам оставив лишь бездну и гнева раскаты,
Для этой гробницы, глубокой и прочной, как латы,
Величьем сравнимой лишь с мощью кургана,
Он скорбные, тихие навсегда уготовил стенанья:
Из памяти твоей сотрут они воспоминанья
О шуме вечном океана.
Нет нужды говорить, что стихи эти принадлежат Виктору Гюго; он написал их, когда в 1830 году Палата депутатов отклонила предложение потребовать у Англии останки Наполеона и похоронить их под Вандомской колонной.
Кстати, как и легко было предвидеть, то, что после подобного сообщения, прозвучавшего в Палате депутатов, да еще в подобных выражениях, должно было произойти, произошло.
Принц Луи Наполеон, высланный по приказу Луи Филиппа в Америку, вернулся в Англию, и в Англии услышал о предложении г-на де Ремюза и аплодисментах Палаты депутатов.
И тогда он задался вопросом, как могут племяннику вменить в вину возвращение во Францию, когда туда триумфально возвращают достославные останки дяди.
LXXI
Мы уже сказали, что то ли в 1832, то ли в 1833 году принц Луи встречался с генералом Лафайетом. Эта встреча не имела никаких результатов, за исключением того, что она удостоверила различие взглядов, существовавшее между принцем Луи и радикалами.
По прошествии семи лет, после провалившейся попытки мятежа в Страсбурге, принц Луи решил возобновить прерванные тогда переговоры и на этот раз провести их с демократами образца 1839 года.
Партия долго отвергала его предложения, но в конце концов пожелала узнать, нельзя ли извлечь из них какую-нибудь пользу.
К принцу Луи отправили г-на Дежоржа, главного редактора газеты «Прогресс Па-де-Кале».
Господин Дежорж отправился в Лондон, в каком-то постороннем доме увиделся с принцем и пришел к выводу, что тот расположен снова приняться за свои попытки.
Беседа длилась несколько часов.
Вместо того чтобы обнаружить в принце Луи прогрессивные идеи, которые, по мнению г-на Дежоржа, должны были зародить в юной голове время и события, он обнаружил в нем лишь наполеоновские легенды и, от имени республиканской партии, отказался от всякого соглашения с ним.
Более того, беседа привела к полному разрыву отношений.
— Мы встретим вас ружейным огнем, — заявил г-н Дежорж принцу, когда тот при расставании протянул ему руку.
Впрочем, французское правительство было осведомлено о любой из надежд принца, о любом из его поступков в Лондоне, о любой из его встреч с представителями различных партий и даже различных держав.
В конце 1839 года, беседуя с герцогом Орлеанским, я заговорил с ним о принце Луи.
— Ах, ну да, — промолвил герцог, — вы ведь знакомы с ним лично.
— Не с ним, монсеньор, а с его матерью.
— Ну что ж, в таком случае дайте им знать, что нам известно не только все то, что они делают, но еще и все то, что они говорят, и не только все то, что они говорят, но и все то, что они думают.
Я не имел чести быть в достаточно прямых отношениях с этой ветвью семьи Наполеона, чтобы позволить себе давать ей какие-либо советы. Но, отправившись несколько дней спустя в Лондон, я встретился на пароходе с одним из своих друзей, г-ном д'Анбером, который, как мне было известно, связал свою жизнь с фортуной принца; он знал, что после ареста принца в Страсбурге герцогиня де Сен-Лё, полагая себя в некоторой степени обязанной мне, прислала мне резной камень, найденный Наполеоном в Египте и привезенный им оттуда, и сопроводила этот подарок следующей короткой запиской:
«Тому, кто дал столь хороший совет, которому не последовали».
Д'Анбер призвал меня воспользоваться моим пребыванием в Лондоне для того, чтобы встретиться с принцем.
Я покачал головой в знак отрицания.
— Но почему вы отказываетесь? — спросил меня г-н д'Анбер. — Принц прекрасно примет вас.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Но в чем тогда дело?
— Я не буду встречаться с принцем.
— Выходит, у вас есть причина не делать этого?
— Даже две.
— И какие?
— Пожалуйста. Первая заключается в том, что у меня нет никаких причин быть бонапартистом, и я не являюсь им.
— Но принц принимает не только бонапартистов.
— Я это прекрасно знаю.
— Тогда эта первая причина не может вас останавливать.
— Поэтому я и сказал вам, что у меня их две.
— И какая же вторая?
— Вторая состоит в том, что не пройдет и трех месяцев, как принц предпримет какую-нибудь новую безрассудную попытку, которая удастся так же плохо, как и первая, и поскольку полиция не спускает глаз с него и с тех, кто к нему приходят, то в тот момент, когда он эту попытку предпримет, всех, кто к нему приходил, будут допрашивать, а я не склонен подвергаться мучению, каким бы легким оно ни было, за чужую веру.
Д’Анбер настаивал, но впустую.
Он жив, он помнит этот случай и может сказать, поменял ли я теперь хоть слово в разговоре, который у нас тогда состоялся.
Принц Луи подтвердил правильность моего предположения. 7 августа 1840 года в газетах можно было прочитать, что накануне, в шесть часов утра, принц Луи Бонапарт высадился в городе Булонь-сюр-Мер с шестью десятками своих соратников, обратился к населению с призывом, не имевшим успеха, и спустя три часа оказался в руках французских властей.
Вместе с ним были арестованы пятьдесят два человека.
На это раз никаких попыток разделения уголовных дел не было, и правительство заявило, что принца и его сообщников будут судить в ходе общего следствия.
Была созвана Палата пэров.
Принца Луи перевезли в замок Ам, где он оставался вплоть до 12 августа; 12 августа его доставили в Париж и поместили в женское отделение тюрьмы при Дворце правосудия, в ту самую камеру, которую не так давно занимали Фиески и Алибо.
Бывший король Голландии уже давно жил во Флоренции, во дворце, расположенном на Лунгарно; прежде он неизменно отказывал сыну во встрече, но в этих обстоятельствах не колеблясь предоставил ему доказательство своего отеческого сочувствия.