Страница 34 из 169
Похороны состоялись в воскресенье, 21 июня. Они были невероятно пышными.
Филипп Добрый оставил сыну несметные богатства, на которые тот даже не рассчитывал.
Старый герцог прожил семьдесят два года, а правил ровно полвека. Он был женат трижды: в первый раз на Мишель Французской, дочери короля Карла VII; во второй раз на Бонне д'Артуа, дочери графа д'Э; в третий раз на Изабелле Португальской, от которой у него было трое детей: Иодок и Антуан, умершие в младенчестве, и герцог Карл, который стал его наследником и в лице которого предстояло угаснуть мужской линии второго Бургундского дома.
XIII. ВВОЗНАЯ ПОШЛИНА
Со смертью старого герцога его преемник приобрел не только, как мы уже говорили, несметные богатства, но еще и то, чего он ждал с куда большим нетерпением, чем все сокровища земли, — возможность свободно и в полной мере осуществлять собственную волю.
Да, уже год или два Филипп Добрый был не более чем призрак, однако порой случалось так, что этот призрак вставал между сыном и целью, которую преследовал молодой принц.
Так что теперь Карл Грозный намеревался объединить в неразрывное целое два слова: «хотеть» и «мочь».
Его главным врагом, настоящим врагом, единственным, кого ему на самом деле следовало опасаться, был король Франции, Людовик Хитрый.
Из них двоих он, на беду Карла, получил более верное прозвище.
И действительно, какие подвиги совершил к этому времени Карл Грозный, чтобы заслужить подобное прозвище? Подростком он участвовал в битве при Гавере против гентцев, позднее командовал стычкой при Мон- лери: ведь сражение при Монлери было не более чем стычкой. Наконец, он устроил уничтожение Динана ... О! Вот тут спорить не приходилось: это было уничтожение во всех его видах; ничто не было упущено: ни пожар, ни грабеж, ни резня, и мертвецы, с высоты своих виселиц, могли видеть, как убивают живых.
Впрочем, в ту эпоху, когда французский язык еще только возникал, прозвище «Карл Грозный», возможно, не означало «Карл Отважный»: возможно, оно воспринималось как «Карл Жестокий».
И в этом отношении новый герцог вполне заслужил свое прозвище.
Однако, прежде чем в самом деле обратить взор на короля Франции, герцогу Карлу необходимо было исполнить нечто вроде сеньориальной обязанности: он должен был совершить торжественный въезд в свой добрый город Гент.
В какой-то из библиотек Фландрии, точно не помню, хранится история ста двадцати восстаний вернейшего города Гента.
Город Гент был добрым настолько же, насколько он был верным.
Но почему он должен был быть добрым и верным по отношению к тем, кто вел себя с ним жестоко и вероломно?
Новый герцог полагал, что гентцы чрезвычайно его любят. Как-то раз, когда он в присутствии отца похвалялся этой любовью, тот покачал головой и промолвил:
— Гентцы всегда любят сына своего сеньора, но своего сеньора не любят никогда!
И потому совет при молодом герцоге, состоявший из осмотрительных людей, чьи имена нам уже несколько раз случалось упомянуть, не позволил, чтобы новый государь совершил торжественный въезд в свой добрый город, пока не будет уверенности в умонастроении его жителей.
Они думали достичь этой цели, расспросив депутатов, отправленных гентцами поздравить герцога Карла.
Однако уже и в те времена политики совершали ту же самую ошибку, какая позднее погубила столько политических деятелей: об умонастроении простого народа они расспрашивали богачей.
Богатые, пребывая в довольстве, всегда полагают, что бедные тоже довольны жизнью.
Депутаты, посланные Гентом, были избраны из числа именитых горожан; эти люди находились в милости у бургундских властей и, занимая место на вершине общественной лестницы, не ведали о том, что происходит на ее нижних ступенях. И потому они заверили герцогский совет, что его высочество Карл исполнит чаяния своего доброго города, навестив его жителей.
Но более всего эти славные богачи, эти милые именитые горожане советовали не отменять ни под каким предлогом ввозную пошлину на продовольствие, ибо это сделало бы гентцев более спесивыми.
Что же это была за ввозная пошлина, от отмены которой следовало воздержаться?
Сейчас, дорогие читатели, мы вам это объясним.
Был один год в Сицилии, когда тучи саранчи, принесенные с берегов Африки на крыльях самума, стали опускаться на остров в таких количествах, что король Фердинанд ввел налог, названный саранчовым.
Поступления от налога предназначались для того, чтобы платить людям, которым было поручено истреблять этих насекомых.
Однако людям ничего не заплатили: саранча вымерла сама по себе. Больше она никогда не появлялась, но налог существует по сей день.
Почти то же самое произошло с ввозной пошлиной на продовольствие.
Эта пошлина была введена для того, чтобы выплачивать штраф, наложенный на Гент; штраф, при всей его непомерности, давно уже был уплачен, но пошлина существовала по-прежнему.
Правда, она обогащала городские власти, губернаторов и советников доброго герцога Филиппа.
Так что герцог Карл направился в Гент, испытывая к нему полное доверие.
На полпути ему пришлось остановиться по двум причинам: во-первых, чтобы дать гентцам время завершить приготовления, а во-вторых, чтобы выслушать прошения изгнанников.
Изгнанники рассчитывали, что в честь восшествия на престол нового правителя им будет позволено вернуться домой; однако если покинуть город было легко, то вернуться туда оказалось трудно.
Изгнание не обходилось без конфискации имущества; но конфискация приносила выгоду врагам изгнанников, и, когда изгнанники возвращались, они сталкивались с теми, кто занял их дома и удерживал в руках их добро.
Из этого проистекала ненависть, а во время бунтов и восстаний — мщение и резня.
«В Риме, — говорит Тит Ливий, — никогда страх не бывал столь велик, как в то время, когда велись разговоры о возвращении изгнанников».
Нечто подобное происходило во Франции при возвращении эмигрантов в 1814 году, и люди, ставшие собственниками национального имущества, на самом деле успокоились лишь после того, как был принят закон о миллиардной компенсации.
Так что возвращение изгнанников было серьезным вопросом, требовавшим изучения.
Герцог Карл поставил его перед своим советом; целый день прошел в обсуждении этого вопроса, но ответ на него так и не был дан.
Изгнанников было около трех тысяч; они расположились лагерем на лугу возле ворот города.
На другой день те, кому было даровано помилование, получили разрешение войти в город вместе с герцогом.
Ну а тем, чьих имен не оказалось в списке амнистированных, было сказано, что принц разберется с их ходатайствами.
Однако произошло то, чего советники Карла никак не предвидели: торжественный въезд нового герцога совпал с грандиозным праздником святого Ливиния.
Ливиний был местным святым; он претерпел мученическую смерть в 633 году в деревне Хольтхейм, в трех льё от Гента.
Когда вы приедете в Брюссель, дорогие читатели, посмотрите там одну из прекраснейших картин Рубенса, изображающую это мученичество: палач бросает собаке отрезанный язык святого епископа, которого вы распознаете по этой детали.
Так вот, праздник святого Ливиния некогда был праздником для всего города; в нем принимали участие и бедные, и богатые; однако мало-помалу богачи, именитые горожане и городские чиновники отстранились от этого праздника, находя его чересчур шумным для добропорядочных людей.
В итоге он превратился в праздник исключительно простого люда. Впрочем, чем ниже становился уровень его участников, тем веселее он делался, и обычно его называли не иначе как праздником безумцев святого Ливиния.
Все эти люди, наполовину пьяные, отправлялись в аббатство святого Бавона, ставили себе на плечи раку с мощами святого Ливиния и относили ее к месту его мученичества; там они проводили ночь, продолжая напиваться, а на следующее утро толпа несла раку обратно, крича, горланя, вопя и все опрокидывая по пути; так что уступать дорогу приходилось тем, кто оказывался на пути святого: сам он дорогу никому не уступал.