Страница 35 из 169
Все это было известно заранее, и потому из опасения, что праздник может перерасти в бунт, со времен мирного договора, заключенного в Гавере, в шествии в честь святого Ливиния было запрещено появляться с оружием и облаченным в железную кольчугу.
На этот раз ярмарка в Хольтхейме была еще более шумной и сопровождалась еще большим количеством выпитого пива, чем обычно. Туда толпой устремились все товарищества каменщиков, плотников, кузнецов, сапожников, ткачей, сукновалов, пивоваров, а также подмастерья из всех этих гильдий.
Всем этим рабочим людом владело страшное раздражение против сборщиков налогов, именитых горожан и городских чиновников.
— О нас еще услышат! — кричали они. — Мы заварим кашу, которая не придется им по вкусу и за которую дорого заплатят те, кто будет ее хлебать!
Но поскольку было очевидно, что те, кому предназначалась эта каша, без принуждения хлебать ее не станут, а носить железные кольчуги не разрешалось, самые решительные из этих безумцев купили свинцовые пластины, продырявили их и скрепили у себя на руках и плечах, сделав таким образом нечто вроде кирасы; тем же, кто спрашивал у них: «Что это вы делаете?», они отвечали:
— А разве тут есть к чему придраться? У нас все по закону. Мы не носим железных кольчуг. Запрещено железо, а не свинец.
Затем, распаляясь все сильнее и сильнее, они добавляли:
— Впрочем, у тех, кто сегодня смеется, завтра будет скверная ночь! Идемте, идемте назад в Гент, очистим город от проклятых воров, которые грызут у нас внутренности и жиреют от нашего добра, прикрываясь именем принца. Сам-то он ничего об этом не знает, но мы просветим его на этот счет и все ему расскажем.
В пять часов утра, после ночной попойки, вся эта толпа двинулась по направлению к Генту. Поход, прерываемый остановками возле раскупоренных пивных бочек, довел возбуждение этих людей до безумия.
То было мрачное безумие, какое бывает у любителей пива!
Герцог вступил в город накануне и, явно приведенный в сонное состояние торжественными речами, которые ему пришлось выслушивать, спокойно спал, когда вся эта толпа явилась на Пятничную площадь.
К несчастью, именно там находился домик сборщика ввозной пошлины на продовольствие.
Вот к этому домику все и питали особую неприязнь, как если бы контора, где взималась пошлина, была самой этой пошлиной: для простого народа интересы государства почти всегда воплощены в каком-нибудь материальном предмете.
— Святой Ливиний никогда с дороги не сворачивает! — в один голос закричали те, кто нес раку, и те, кто шел вслед за ними.
И тотчас же, за одну секунду, словно на него дохнул ветер небесный, домик был уничтожен.
Затем, в тот же самый миг, там, где он прежде стоял, взвилось знамя города.
Но едва только появилось знамя города, как повсюду, словно выйдя из-под земли, возникли знамена гильдий, явно заготовленные для этого случая, ибо они были совершенно новые.
Затем вокруг знамен гильдий стали собираться вооруженные ремесленники.
Все это происходило так же быстро, как в театре, когда машинист сцены дает свисток и происходит смена декораций.
Шум разбудил герцога; он спросил, что происходит, но никто не осмелился ответить ему на этот вопрос. К несчастью, он привез с собой дочь, уже сироту, хотя ей только что исполнилось четыре года, — ту, что позднее будет зваться Марией Бургундской. Он волновался, но не за себя, а за этого ребенка и, одетый в простую черную рубаху и вооруженный одной лишь дубинкой, спустился вниз.
— Клянусь святым Георгием, они увидят меня поближе, — воскликнул он, — и всем этим мужланам придется сказать мне, чего они требуют!
Сир де Грютхюзе остановил его на минуту; но, когда герцог увидел, что его дворяне сбегаются из разных кварталов города, а лучникам-телохранителям удалось собраться перед его дворцом, он решил более не медлить. Неужели он, кто после смерти старого герцога стал верховным повелителем, он, кто питал надежду заставить склониться перед ним всех государей христианского мира, неужели он начнет с того, что проявит нерешительность перед лицом каких-то взбунтовавшихся мужланов? Такое было невозможно!
И вот герцог внезапно предстал перед толпой, неспокойной и бушующей, словно волны Северного моря. На нем, как уже говорилось, была только рубаха, а в руках он держал лишь дубинку, однако позади него стояли его латники, облаченные в доспехи, и лучники с натянутыми луками.
По его нахмуренным бровям, по его пылающему взору, по его разгневанному лицу было легко догадаться о том, что происходит у него в душе.
При виде герцога мастеровые закричали:
— По местам, друзья! По местам!
Все они построились под своими знаменами, и слышно было, как на каменную мостовую опустились окованные железом древки пик. Герцог двинулся прямо на бунтовщиков.
— Ну, негодяи, — спросил он, — чего вы хотите?
И поскольку человек, оказавшийся у него на пути, не посторонился достаточно быстро, он ударил его своей дубинкой.
В руках у этого человека была пика.
— А! Господом Богом клянусь, вы меня ударили ... — произнес он. — И хоть вы и герцог, я отомщу!
И он приготовился нанести герцогу удар пикой.
Однако сир де Грютхюзе бросился между ними, а затем, увлекая за собой герцога, заставил его вернуться в ряды латников.
— Ваше высочество, — произнес он твердым и строгим голосом, — неужели вы хотите, чтобы эти бешеные убили вас, а вместе с вами прикончили и всех нас? Право же, прекрасная смерть для государя и дворян! Пойдемте, пойдемте, действовать надо по-иному, следует умиротворить их ласковыми речами, спасти вашу честь и вашу жизнь. Ваша отвага тут не поможет, тогда как одно ваше слово успокоит этот несчастный народ и всех этих волков обратит в овец. Поднимайтесь на балкон, говорите, и все кончится хорошо.
Положение и в самом деле было тяжелым. Гентцам оставалось только сжать кольцо окружения, чтобы раздавить герцога и всех, кто его сопровождал.
К счастью, гильдии, находившиеся ближе всего к принцу, принадлежали к числу богатых — это были мясники и рыбники, а будучи богатыми, они были и умеренными.
Они окружили герцога.
— Ваше высочество, — произнес один из их предводителей, — среди нас вы в такой же безопасности, как ребенок в утробе матери, и, если понадобится, мы умрем, защищая вас. Но, ради Бога, имейте терпение и не горячитесь; а главное, пусть никто из ваших людей не вздумает поднять на кого-нибудь руку: мы сможем вытер- пить, если нас ударите вы, но вот если это сделает любой другой, его тотчас покарают.
Герцог понял, что для него самое лучшее — это подняться на балкон, как и советовал ему сир де Грютхюзе; оказавшись там, он подал знак, что желает говорить.
— Дети мои, — произнес он по-фламандски, — да хранит вас Господь! Я ваш государь и законный сеньор; я приехал проведать вас и порадовать вас своим присутствием; мое желание — содействовать тому, чтобы вы жили в мире и благополучии. И потому я прошу вас вести себя спокойно. Все, что я могу сделать для вас, не затрагивая своей чести, я сделаю и дарую вам все, что будет в моих силах.
Эти слова глубоко тронули толпу, которая тут же принялась кричать во все горло: «Heer welgekomen!» («Добро пожаловать, господин!»)
Герцог не владел фламандским языком в достаточной степени, чтобы произносить перед этой толпой более длинную речь, и потому слово взял сир де Грютхюзе, чтобы подробно описать добрые намерения герцога.
Когда сир де Грютхюзе закончил, несколько горожан приблизились к балкону и, поблагодарив герцога за его доброту, попросили у него аудиенцию, дабы высказать ему свои жалобы.
Карл, довольный тем, что ему удалось так дешево отделаться, намеревался согласиться на аудиенцию, на которой с вероятностью сто против одного все удалось бы уладить в тесном кругу, как вдруг, сообщает хронист, «какой-то огромный грубый мужлан», непонятно как проникший во дворец и неизвестно каким образом добравшийся до балкона, внезапно появился рядом с принцем и, подняв огромную руку в латной рукавице из черной жести, ударил ею о перила балкона, требуя тишины.