Страница 25 из 169
Граф ощутил себя на мгновение в такой великой опасности, что послышался его крик:
— Друзья мои, защищайте вашего принца! Не оставляйте его в опасности! Что же касается меня, то я покину вас лишь в случае смерти: я здесь для того, чтобы жить и умереть вместе с вами!
Оруженосец графа, Филипп д'Уаньи, несший его стяг, был убит подле него.
Тем временем среди французов пошел слух, будто король убит. Людовик понимал, что нельзя давать этому слуху распространяться.
Он снял шлем и объехал поле боя, восклицая:
— Нет, друзья мои, я не мертв; перед вами ваш король, искренне защищайте его!
Мы уже рассказывали, что бургундские лучники спрятались за частоколом и обозом и, продолжая пускать стрелы из этого укрытия, опустошали две бочки бургундского вина, которые граф де Сен-Поль велел откупорить для них; однако французские рыцари, вместо того чтобы атаковать их в лоб, обогнули изгородь с той и другой стороны и обрушились на них сзади.
Увидев этот маневр, латники сира Равенштейнского и графа де Сен-Поля тотчас ринулись через строй собственных лучников, опрокинули их и повалили друг на друга. Латников было около тысячи двухсот, однако это были исключительно молодые люди, выросшие за время долгого мира и лишь на турнирах упиравшие древко копья в свои латные доспехи; в итоге их в одно мгновение смяли, и, поскольку они сами только что внесли беспорядок в ряды собственных лучников, им не удалось снова сплотиться позади них. Они обратились в бегство, преследуемые воинами из Савойи и Дофине.
Филипп де Лален оказался в числе убитых: он происходил из славного дома Лаленов, никто из сыновей которого никогда не спасался бегством.
Король наблюдал за сражением с высоты холма Мон- лери, окруженный лишь своей личной стражей.
Граф находился на равнине, однако его сопровождало так мало людей, что, будь у короля сотня воинов, чтобы его атаковать, он смог бы разгромить его.
Тем временем граф де Сен-Поль, которому удалось уберечься, выехал к концу сражения из леса, собрал отряд из сорока конников и шагом, в образцовом порядке, направился на соединение с графом де Шароле; мало-помалу численность отряда возрастала за счет тех, кто встречался ему по пути, и в конце концов в нем оказалось восемьсот латников.
Граф де Шароле пожелал возобновить наступление, однако у него уже не было лучников, а как без лучников атаковать французов, расположившихся на возвышенности, да еще в тех самых укреплениях, которые бургундцы соорудили перед сражением?
Тем не менее момент был благоприятный: французы были сильно потрепаны, Брезе с авангардом и герцог Менский с арьергардом предали короля, и на самом деле вступить в бой могли только король и те, кем он командовал.
Не будь короля, который сражался, как Генрих IV в лучшие его дни, битва была бы проиграна.
Наступил вечер.
В бургундском лагере царил беспорядок; армия, распавшаяся на группы по двадцать—тридцать человек, была разгромлена; лучники, смятые своими собственными рыцарями, вернулись побитыми и изувеченными. Однако высота хлебов мешала увидеть истинные размеры потерь.
Два принца уцелели, но две армии, похоже, рассеялись.
Граф де Сен-Поль и сир де Обурден приказали сдвинуть телеги и составить из них круговое заграждение. Никто не знал, в каком состоянии находится армия короля Франции; видя огни, все полагали, что она намеревается провести ночь на прежних позициях.
Граф де Шароле страдал от раны; сняв с него доспехи, его перевязали. Он велел принести пару охапок соломы, сел на нее и поел. Вокруг валялись мертвые, уже обобранные и раздетые; невероятно, до чего быстро была совершена эта операция! Внезапно один из этих неподвижно лежавших людей очнулся и попросил пить; граф дал ему глоток своего отвара — он никогда не пил вина; затем, позвав своего личного лекаря, он препоручил ему пришедшего в себя беднягу.
Так кто же взял верх в сражении? Тот, кто сказал бы это, проявил бы недюжинный ум.
Граф остался сидеть на соломе, его военачальники сели на поваленный ствол дерева, и все стали держать совет, что делать дальше.
Граф де Сен-Поль высказал мнение, что следует бросить обоз, не брать с собой ничего, кроме артиллерии, и выступить в сторону Бургундии. Оставаясь между королем и Парижем, бургундская армия подвергалась слишком большой опасности: Шарль де Мелён мог спохватиться и совершить вылазку, а тогда они были бы разгромлены и уничтожены.
Такого же мнения придерживался и сир де Обурден.
Однако сир де Конте полагал иначе.
Отступить, по его словам, означало погибнуть: отступление графа стало бы не отступлением, а бегством; не отойдя и на двадцать льё, все разбегутся в разные стороны, и граф останется один. В итоге сир де Конте высказал пожелание воспользоваться ночью, чтобы собрать всех, подкрепиться и вновь построиться в боевом порядке.
— Раз Господь спас его светлость от опасности, которой он подвергался сегодня, — сказал сир де Конте, — значит, таков промысел Божий.
Граф де Шароле принял этот совет, отдал соответствующие приказы, подбодрил своих солдат, велел раздать им вина и уснул, готовый пробудиться при первых звуках трубы.
Пока он спал, граф де Сен-Поль направил людей на разведку.
Один из его дозоров встретил возчика, который нес из деревни кувшин с вином, а другой — монаха-францисканца.
Оба они сообщили одни и те же сведения, а именно: король снялся с лагеря, оставив лишь небольшое охранение возле замка.
Кроме того, францисканец рассказал, что он видел, как королевская армия отступала к Корбею, а точнее, делала то, что она все это время хотела сделать, — возвращалась в Париж.
«И тогда, — говорит Коммин, — нашлось немало людей, которые стали кричать: "Надо идти вслед за ними!", хотя за час до того они весьма скудно поели»[9]
И в самом деле, отступление короля вывело графа из величайшего затруднения.
Людовик XI остановился в Корбее, ожидая новостей из Парижа.
Он тоже далеко не был спокоен.
По счастью, вместо того чтобы преследовать короля, граф де Шароле тратил время на то, чтобы, в соответствии со старинным обычаем, возвестить о своей победе. По его приказу принялись трубить в трубы и выкрикивать во всех концах лагеря, что он готов вступить в бой со всяким, кто осмелится бросить ему вызов, будь то король, принц или военачальник.
Естественно, не ответил никто, и граф де Шароле провозгласил себя победителем.
«Именно с этого дня, — говорит Коммин, — у него стало зарождаться то великое самомнение, какое привело к тому, что из всех государей он стал наиболее неспособным выслушивать советы и подчиняться чему-нибудь, кроме собственной воли»[10]
Со своей стороны, король, видя, что в Париже все спокойно, вступил в город. Там были не очень хорошо осведомлены о том, что произошло; король воспользовался этим, чтобы изложить новости так, как он их понимал. О своей победе граф де Шароле возвещал во всех концах лагеря; король же о своей победе возвестил во всех концах Парижа.
Затем он спокойно сел за стол.
И с кем же? Да со своим верным слугой Шарлем де Мелёном.
Именно в его доме король остановился, прекрасно зная, что его главный наместник его предал; однако, полагая, что в данный момент нельзя позволить себе пуститься в упреки, выслушал убедительнейшие доводы, которые тот высказал в оправдание того, почему он не явился на помощь к нему, согласился с ними и всячески обласкал его, равно как и горожан и горожанок, которых губернатор Парижа созвал, чтобы отужинать вместе с его величеством.
Как только король объявил, что сражение выиграно и бургундцы обратились в бегство, около трех десятков мародеров покинули столицу, намереваясь добраться до Монлери, чтобы ограбить беглецов, подобрать брошенное оружие и пошарить в оставленных телегах.
В Монлери они обнаружили графа де Шароле, который продолжал сотрясать воздух звуками фанфар и пыжился, словно раздуваясь от ветра, вылетавшего из всех этих труб ...