Страница 22 из 169
Из этого воспоследовало вот что: когда где-либо ожидали короля, эшевены закрывали все городские ворота, кроме одних; если в городе не было ворот, то горожане перегораживали все улицы, кроме главной. И тогда странствующему королю приходилось проезжать через ворота, оставленные открытыми, или по неперегорожен- ной улице.
Однажды, когда он инкогнито проезжал через какую-то деревню, ему понадобилось написать письмо; однако все его секретари были заняты в это время разными делами, и рядом с ним не оказалось никого, кто умел бы писать. Славный король Людовик, хотя и был великим грамотеем, не очень любил писать собственноручно. Заметив среди тех, кто его окружил, человека с письменным прибором на поясе, он подозвал его.
Человек этот поспешил подчиниться приказу короля и раскрыл свой чернильный прибор, чтобы достать перо, но в этот момент оттуда выпали две игральные кости.
— О-о! — промолвил король. — Это еще что за пилюли?
— Remedium contra pestem[7], — нисколько не смутившись, ответил писец.
— Да ты, как я посмотрю, славный пройдоха, — сказал король, довольный ответом. — Ты мне подходишь.
И в самом деле, прямо в тот же день этот человек поступил к нему на службу.
VII. ДВОЕ КУЗЕНОВ
Пока король Франции совершал все эти прогулки, граф де Шароле находился в Горкуме, в Голландии.
В один прекрасный день Оливье де Ла Марш, оруженосец графа, прибыл к герцогу Бургундскому; он явился к нему по поручению его сына, чтобы сообщить о достаточно серьезном происшествии.
Некий головорез по имени бастард де Рюбампре, прежде долгое время служивший герцогу, но уже более года состоявший на службе у короля, был задержан в Горкуме в тот момент, когда он наводил справки об образе жизни графа, о часах его прогулок и о том, кто его обычно сопровождает. Арестованный в церкви, где он пытался укрыться, упомянутый бастард отвечал на вопросы крайне невразумительно, и у графа не осталось сомнений в том, что этот человек имел от короля Франции поручение похитить его, как двумя годами раньше был похищен Филипп Бресский; подозрения графа подкреплялись еще и тем, что при получении известия об аресте бастарда его спутники бежали, бросив свое судно в порту Эрмю. Было их около сорока.
Все, независимо от того, убеждали их эти доводы или нет, делали вид, будто придерживаются мнения графа.
Стало быть, Людовик XI сбросил маску и стал открытым врагом графа, как и следовало его с этого времени называть.
Граф де Шароле воспользовался моментом. Уже давно мир, в котором ему приходилось жить, тяготил его. Предательство Круа было очевидно для всех; подталкиваемые незримым дыханием, Круа обрели могущество, почти равное королевскому: они заняли Люксембург — область, пограничную с Германией; Булонь и Гин — область, пограничную с Англией; города на Сомме — область, пограничную с Францией; им доставляли в Валансьен королевское и княжеское вино; всего этого им удалось добиться раз за разом всего за два года. Когда за спиной честолюбивых людей стоит король Франции, такие люди идут быстро!
Граф обратил на это внимание герцога, которому и так уже давно все было понятно, и распространил манифест, в котором он объявил Круа смертельную войну. Самые боязливые из фаворитов обратились в бегство; один из них, желая воспользоваться последней возможностью, решил искать убежище у доброго герцога. Пообещав ему защиту, Филипп взял в руки рогатину, шаткой походкой вышел из покоев и позвал на помощь. Однако никто не явился; напротив, все предпочли разбежаться. Все полагали, что старый герцог уже умер и погребен, и принимали его за привидение.
Начиная с этого момента молодой герцог круто меняет свой облик; он перестает быть графом де Шароле и становится Карлом Грозным, как его называли сначала.
Первым делом он предал смерти казначея отца; за этим стояла старая злоба блудного сына!.. Возможно, когда-то этот казначей отказал ему в деньгах. Затем, 24 апреля 1465 года, он ввел подать, которую следовало уплатить в мае; одновременно он приказал всем дворянам Бургундии и Нидерландов собраться под его знаменами 7 мая.
Все явились.
Седьмого мая Карл устроил смотр войску, состоявшему из тысячи четырехсот латников и восьми тысяч лучников, не считая пушкарей, арбалетчиков, копейщиков и обозников.
Против кого же велись все эти приготовления? Очевидно, они были направлены против всемирного паука, по выражению Шатлена.
Карл, столь мало искушенный в политике и столь нетерпеливый, выбрал удачный момент: принцы были сильно настроены против короля.
Какой же новый акт тирании совершил Людовик XI?
Он пожелал упорядочить правила охоты.
«Сеньор, — говорит Мишле, — как бы держал своих крестьян за воротами и запорами, всюду от земли и до неба. Все принадлежало ему: вековечные леса, птица в воздухе, рыба в воде, зверь в кустах, бегущая волна, звон дальнего колокола ...»[8]
Там, где права были у сеньора, зверь тоже имел права: олень, вепрь, косуля, заяц, кролик — объедать и выворачивать с корнем зеленые хлеба; голубь — выклевывать зерна из колосьев.
Тем не менее, если олень, вепрь или косуля наносили чересчур большой ущерб, сеньор являлся с собачьей сворой, лошадьми и слугами; он охотился на оленя, на вепря или на косулю, и все, что еще оставалось нетронутым зубами оленя или клыками вепря, гибло под лапами собак и копытами лошадей.
В Дофине, в то самое время, когда Людовик XI принижал дворянство, возвышая простонародье, ему впервые пришла в голову мысль изменить правила охоты; однажды он попытался сделать это, находясь в гостях у сеньора де Монморанси. Имея честь принимать у себя короля, благородный сир решил почтить его грандиозной охотой; для этого он собрал и сложил во дворе поместья сети, тенета, рогатины и массу других орудий истребления.
Король, ничего не говоря хозяину, приказал одному старому слуге поджечь эти снасти, так что все они сгорели, и потому охота не могла состояться.
Как рассказывают летописцы, вскоре был издан королевский указ, предписывавший сдать королевским судьям все имеющиеся сети, тенета и ловушки в течение четырех дней с даты его обнародования.
Этим же указом, под страхом телесного наказания и денежного штрафа, принцам и сеньорам любого звания было запрещено охотиться.
Один нормандский дворянин, невзирая на королевский запрет, отправился на охоту и поймал зайца, заявив при этом, что на своих землях король он сам; Людовик XI, желая доказать строптивцу, что он не прав, приказал отрезать ему ухо.
И дело было не в том, что Людовик XI терпеть не мог охоты: напротив, он ее настолько любил, что уверяют, будто все эти запреты имели единственной целью закрепить право на охоту за одним лишь им.
Кроме того, король делал нечто куда более странное и куда более предосудительное: он оплачивал крестьянам ущерб, нанесенный им зверями!
В книге записей его расходов читаем:
«Одно экю бедной женщине, у которой королевские борзые удушили овцу».
«Одно экю другой, у которой королевская собака по кличке Ландыш загрызла гуся неподалеку от Блуа».
«Одно экю другой, у которой гончие и борзые задрали кошку неподалеку от Мон-Луи, на дороге из Тура в Амбуаз».
И, наконец:
«Одно экю бедному человеку, у которого лучники, пройдя через его поле, чтобы спрямить путь и выйти на главную дорогу, попортили хлеба».
Стало быть, не было более сеньоров, не было более простолюдинов, коль скоро король, сеньор сеньоров, вел денежные расчеты с крестьянами.
В итоге сеньоры возмутились.
Король уже лишил их права вести войну, а теперь он забирает у них право охотиться; что же тогда им останется?
Наиболее озлобленным из принцев был герцог Бретонский, который и сам являлся чуть ли не королем и больше всех терял из-за изворотливости этой завистливой руки, проникавшей всюду и присваивавшей себе все.