Страница 21 из 169
Но внезапно король словно потерял голову, настолько вся его политика стала запутанной.
Он освободил Дофине от ограничений на охоту.
Он освободил Тулузу, наполовину сгоревшую, от податей на сто лет вперед.
Он отдал графу де Фуа стоивший ему стольких хлопот Руссильон.
Наконец, Сфорце, изгнавшему из Италии Анжуйский дом и отказавшему Орлеанскому дому в праве на достояние Валентины Висконти, этому тирану и узурпатору, он отдал Геную и Савону, разрешив ему, вдобавок, выкупить Асти у старого герцога Орлеанского, которого самого только что выкупил герцог Бургундский.
С какой целью все это было сделано? Погодите, сейчас узнаете.
Людовик XI чрезвычайно дорожил Руссильоном и чрезвычайно дорожил Асти, но еще большее значение он придавал городам на Сомме и намеревался так или иначе забрать их у Филиппа Доброго. Прежде всего ему нужна была Франция — Франция единая, однородная, французская.
Он был твердо уверен, что рано или поздно заберет Руссильон у графа де Фуа, который тем временем будет беречь эту землю.
Он полагал, что, возможно, ему удастся отобрать Геную, Савону и Асти у Сфорцы, который, ведя жизнь разбойника, в любую минуту мог быть убит в бою, заколот или отравлен.
Но, если граф де Фуа и герцог Миланский станут его друзьями, один из них одолжит ему своих превосходных баскских пехотинцев, а другой — своих великолепных ломбардских конников. У него будет пехота и конница, небольшая армия, которой он сможет без сожалений пожертвовать: баски и ломбардцы отчасти были его врагами. И, когда убивали басков и ломбардцев, не убивали его добрых крестьян, которые обрабатывали несчастную французскую землю, так долго остававшуюся под залежью в годы царствования Карла VII.
Вот так! И теперь, когда в распоряжении Людовика XI были баскские пехотинцы и ломбардские конники, что же он намеревался делать в отношении старого герцога Бургундского, за которого он в свое время приказал молиться членам своего совета, профессорам университета и духовенству Парижской епархии?
Французские молитвы не пошли на пользу доброму герцогу, и он тяжело заболел. Чтобы ухаживать за больным, герцогиня покинула монастырь бегинок, а граф де Шароле примчался из своего губернаторства.
Людовик XI тоже готов был поспешить к больному; никто не потерял бы больше, чем он, в случае смерти герцога: он потерял бы свои города на Сомме! Пока старый герцог был жив, у короля оставалась надежда вернуться в эти злосчастные города, которые вместе с Кале не давали ему спокойно спать; если же герцог умрет, от графа де Шароле никаких уступок ждать не приходилось: судя по его высказываниям, в отношении этих городов он был настроен крайне жестко.
Три города висели на той истершейся нити, которая называлась жизнью старика.
Семья Круа принялась за дело. За исключением сира де Шиме, все в ней стояли на стороне короля Франции. Они уговорили герцога, что в его интересах позволить Людовику XI вернуть себе Сомму.
Старый герцог не поверил в это, но уступил: ему хотелось, подобно Людовику XIV, умереть спокойно. Он подписал договор уступки, а точнее переуступки, назначив цену в размере четырехсот тысяч экю; у него была надежда, что Людовик XI не сможет выплатить их.
Королю была предоставлена лишь четырехмесячная отсрочка для осуществления этого платежа: его следовало произвести в два срока: 12 сентября и 8 октября.
Двенадцатого сентября прибыли первые двести тысяч экю, 8 октября — остальные двести тысяч.
Все это происходило в присутствии представителей семьи Круа.
— Круа, Круа, — промолвил герцог, с печалью отсылая эти деньги в свою сокровищницу. — Круа, Круа, нельзя служить двум господам сразу!
Это было произнесено голосом более горестным, чем восклицание Августа: «Вар, верни мне мои легионы!»
Кстати, во всех совершаемых им сделках король требовал предоставить ему заложников; у него не было собственных сыновей, но он заменял их сыновьями других. Пародируя слова Христа, он говорил, подобно кроткому Иисусу: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне!»[6] Затем, когда дети приходили, он не позволял им вернуться домой. Таким образом ему удалось заполучить наследника рода Альбре, детей герцога Алансонского, малолетнего графа де Фуа и малолетнего герцога Орлеанского, в роли крестного отца которого он незадолго до этого выступил.
Он женил графа де Фуа на своей сестре и собирался женить герцога Орлеанского на своей дочери: жениху было тогда два года!
Со стороны Людовика XI, отдавшего в этот момент Геную, Савону и Асти, то есть лучшую часть наследства малолетнего герцога, удерживать при себе ребенка было разумной мерой предосторожности: разве в обмен на это наследство Сфорца не мог помочь королю захватить Савойю?
А в ожидании того времени, когда он захватит Савойю, Людовик захватывал принцев.
В один прекрасный день, когда старый герцог Филипп Бресский, преследуемый собственным сыном, рискнул оказаться в Лионе, его зять, король Франции, задержал беглеца и поместил в замок Лош.
Замок Лош напоминал магнитную гору из «Тысячи и одной ночи»: стоило ступить туда ногами, как их уже невозможно было оттуда оторвать.
В Савойском доме, откуда Людовик взял себе жену, была еще одна дочь на выданье, и он предложил ее королю Англии.
Граф де Шароле усмотрел в этом выпад против себя и парировал удар, устроив брак английского короля с Элизабет Риверс, хотя этому противились Уорик, желавший, чтобы Эдуард IV получил супругу из рук Людовика XI, и лорд-мэр, заявивший: «Прежде чем король Англии женится на этой женщине, это будет стоить жизни более чем десяти тысячам человек!»
Так что на этот раз Людовик XI оказался побежден графом де Шароле: то был реванш за города на Сомме: граф и король играли партию за партией.
Добрый герцог находился в это время в Эдене. Король отправил к нему королеву и принцесс, а затем отправился туда сам, стараясь выглядеть в глазах старика любезным, добрым и предупредительным. Герцог ничего более не говорил о злосчастных городах на Сомме, ибо слишком горевал об их утрате, и Людовик решил, что тот о них забыл. Так что он завел разговор о выкупе Булони, а также Лилля. Старый герцог не осмелился произнести «нет».
— Шароле не согласится, — промолвил он.
В глазах Людовика XI промелькнула молния.
— Что ж! — ответил он. — Поручите мне образумить этого непослушного сына, и я верну его вам шелковым!
Филипп вспомнил, как Людовик XI образумил своего отца Карла VII Король разоткровенничился с ним в лесу; добрый герцог испугался этого лиса, выпускавшего из-под своей шкуры тигриные когти, и предпочел спастись бегством.
Король не хотел уезжать ни с чем и воспользовался этой поездкой, чтобы посетить пограничные области Фландрии и Пикардии, Абвиль, Аррас и Турне, причем в соответствии со своими привычными правилами: с небольшой свитой, без помпы, как простое частное лицо; он всегда питал отвращение к пышным приемам, празднествам и торжественным речам.
В Абвиле все жители вышли встречать короля на главную площадь и прилегающие улицы; однако король оставил свой кортеж в четверти льё от города, сошел с лошади и пешком один вошел в город, как если бы был обычным горожанином.
Тем не менее, признав в нем чужого, жители предместья остановили его и спросили:
— Вам не встречался король?
— Король, — ответил он, — это я.
Однако славные горожане, видя на нем старую шляпу и поношенное платье, приняли его за сумасшедшего или за шута и начали насмехаться над ним; но тут они наткнулись на серьезного противника, ибо он был величайшим насмешником на свете. Так что он принялся отвечать им тем же, но, поскольку насмешки его были убийственными, дело стало принимать для него дурной оборот. К счастью, в этот момент прибыл кортеж, и горожане поняли, наконец, что перед ними король; если бы не это, он рисковал быть побитым камнями.
И потому начиная с этого дня он стал выбирать при въезде в город настолько дальние пути, что в конечном счете ему удавалось добраться до своего пристанища незамеченным, а иногда даже он покидал город прежде, чем становилось известно, что он туда въехал.