Страница 20 из 169
Возникает вопрос, какую выгоду мог извлечь Людовик XI от своих льежских кумовьев.
Мятеж в нужное время! Впрочем, мы еще увидим, как он это проделает.
А вот что привлекло взор Людовика XI к Испании.
Дон Хуан Арагонский, желая угодить своей второй жене, избавился — история недостаточно ясно рассказывает о том, как это произошло: то ли притворно добродетельная, то ли продажная, она нередко зажмуривает глаза — так вот, дон Хуан Арагонский избавился от своего сына дона Карлоса Вианского, наследника престола Наварры.
Каталонцев привела в отчаяние смерть принца, который, не желая покидать их, отказался от неаполитанского трона и согласен был забыть обо всем на свете, читая Гомера и Платона; поговаривали, будто тень несчастного принца появляется по ночам на улицах Барселоны, рыдая, стеная и вопия о преступлении своего отца.
Граф де Фуа, зять дона Хуана Арагонского, имел собственные виды на наследство в Испании; находясь в зависимости от короля Франции, он призвал Людовика XI отомстить за эту смерть. Людовик XI уже видел себя впереди владетелем Руссильона и с набожным видом заявил, что он берет дело усопшего в свои руки.
Людовик XI очень любил подобные дела.
Правда, Уорик готовил флот, чтобы высадить войска во Франции, но, непонятно почему, Людовик XI ничуть не опасался Уорика.
Вместе с тем у него не было ни единого су на войну с Испанией.
Куда же ушли деньги короля? Возможно, это знал Уорик, том самый, кого король ничуть не опасался.
Людовик XI ввел пошлину на вино, отменил прагматическую санкцию и стал самостоятельно назначать епископов, обогащаясь за счет их бенефиций; затем, чтобы привлечь на свою сторону святых угодников, прежде чем предпринимать что-либо в Испании, он объявил, что отправляется на богомолье в Сен-Мишель-ан-Грев и в аббатство Святого Спасителя в Редоне.
Это было средством изучить положение дел в Бретани вблизи; король, вполне естественно, не доверял ее герцогу и, прежде чем направиться к Пиренеям, был не прочь узнать, что остается у него за спиной.
Герцог Бретонский весь обратился в зрение и в слух, чтобы увидеть и услышать, что будет происходить во время этого богомолья.
Но он лишь напрасно потерял время: король, не желавший, чтобы его что-либо отвлекало от благочестивых размышлений, накануне своего отъезда приказал возвестить повсюду, что любой, кто последует за ним, будет наказан смертью.
Так что он странствовал не как король, а как настоящий богомолец; ему было известно, насколько затруднительно королям все видеть и слышать, ведь корона — а особенно его собственная, которая, как нам известно, была ему чересчур велика, — так вот, корона закрывает им одновременно глаза и уши!
Он странствовал в сопровождении всего лишь пяти скромных слуг, одетых столь же бедно, как и он сам, и несших на груди, как и он, деревянные четки; охрана, вместе с Жаном Бюро и его артиллерией, следовала за ним в отдалении. Людовик XI называл Жана Бюро своим счетоводом, несомненно, по тому самому принципу, какой заставлял позднее называть пушки ultima ratio regum.[5]
Завершив религиозные обряды, король стал мало- помалу перемещаться с запада на юг, посетил по дороге Нант, а затем пожелал взглянуть на Ла-Рошель: ему было любопытно посмотреть на эту маленькую республику; попав в Ла-Рошель, он оказался так близко от Бордо, что добраться туда было совсем нетрудно; и потому он вознамерился взглянуть на Бордо. Однако в один прекрасный день, когда он смотрел со стороны моря на этот город, его самого заметило английское судно. Разумеется, Людовику, находившемуся на борту лодки, не пришло в голову захватывать английский корабль, однако английский корабль решил захватить его лодку и пустился за ней в погоню.
Тогда король сам схватил весло и принялся грести: в ту минуту скипетр был менее полезен, чем весло! Английский корабль не смог преследовать королевскую лодку на мелководье, и король был спасен.
Вне всякого сомнения, именно в ознаменование столь чудесного спасения от врага он даровал городу Бордо всяческие вольности. Бордо вел все судебные тяжбы в Тулузе, что было нелепостью; король не только пожелал, чтобы Бордо имел собственный суд, но и решил, что в этот суд будут обращаться из всех соседних земель.
И наконец, он превратил Байонну в порт, имевший право беспошлинно ввозить и вывозить товары.
Король был совершенно уверен, что ничто из всего этого не пожелает более вернуться в руки англичан.
Дон Хуан со страхом наблюдал за приближением короля; он отправил письмо Людовику, желая напугать его угрозой, исходящей для него от англичан, и устрашающими приготовлениями Уорика; однако мы уже говорили, что Людовик знал, как ему следовало относиться к этой высадке английским войск.
И потому он ответил так:
— Берегитесь! Даже если англичане здесь появятся, рано или поздно они отсюда уйдут, но вот я отсюда не уйду и всегда буду здесь, чтобы покарать вас.
И он продолжил двигаться вперед.
Чтобы вопрос о смерти дона Карлоса Вианского более не поднимался, дону Хуану пришлось уступить французскому королю Руссильон; благодаря этой уступке Людовик XI признал, что единственная вина дона Хуана заключается в том, что он поместил своего сына в чересчур сырую камеру, но ведь в тюрьмах все камеры имеют подобный недостаток ... Что поделаешь?
Госпожа де Рамбуйе говорила, будто в Венсенском замке была камера, которая ценилась на вес мышьяка.
После этого Людовик XI повернул на север; путешествие завершилось. Теперь он мог побеспокоиться по поводу англичан.
Вообще-то он всегда был из-за них обеспокоен.
Несчастная Маргарита Анжуйская неотступно следовала за ним, выпрашивая у него помощь людьми и деньгами. Наконец, в один прекрасный день он согласился предоставить ей двадцать тысяч ливров, но при условии, что, если ей удастся взойти на трон, она уступит Франции Кале.
Возможно, Шекспир был осведомлен об этом договоре, когда он сочинял своего «Венецианского купца».
Правда, в это же самое время Людовик XI позаимствовал у Бретани еще шестьдесят тысяч ливров для наследницы Ланкастеров.
Однако, если бы Уорик выразил по этому поводу недовольство, у Людовика XI были наготове два объяснения.
Прежде всего, он племянник Маргариты Анжуйской и потому не имеет никаких разумных оснований отказать ей в подаянии. Двадцать тысяч ливров! Да что такое двадцать тысяч ливров?! А кроме того, эти двадцать тысяч ливров он даже не подарил ей, а дал взаймы, да еще под проценты.
Ну, а шестьдесят тысяч ливров из Бретани к нему вообще никакого отношения не имеют. Это деньги герцога, и король никак не мог помешать ему делать со своими деньгами все что угодно.
Что же касается помощи людьми, которую требовала у него Маргарита, то это совсем другое дело: Людовик не дал ей ни одного солдата; если же она сама наберет войско, тем лучше для нее! Он отправил ее попытать счастья в Нормандии, губернатором которой им был назначен г-н де Шароле, возможно, в предвидении подобного развития событий. Уверенный в дружбе кузена, он ничуть не беспокоится о том, что происходит в его губернаторстве; если же однажды Карл вспомнит, что, будучи Ланкастером по матери, он должен, дабы вернуть Алой Розе ее яркие краски, оросить ее нормандской кровью, — что ж, Людовик отделается тогда тем, что выразит неодобрение кузену.
Несомненно, Уорик понимал, что у него нет никаких оснований предъявлять упреки королю Франции, ибо, выйдя в море со своим флотом, причем флотом превосходным, он довольствовался тем, что плыл вдоль побережья Нормандии и Пуату; правда, вдоль этого побережья, сплошь ощетинившегося артиллерией счетовода Жана Бюро, маневрировала армия, двигаясь по морскому берегу и не теряя из виду английские корабли.
В итоге Уорик, рассудив, что во Франции его ничего хорошего не ждет, высадил войска в Бретани, неподалеку от Бреста.
Людовик XI был в восторге: это должно было поссорить бретонцев с англичанами. Казалось, кто-то подсказал Уорику место для высадки, ибо невозможно было выбрать его лучше.