Страница 107 из 169
Когда Жанну подвезли к подножию помоста, на котором ей предстояло выслушать приговор, она сошла с повозки, с которой для этого сняли заднее ограждение, и, поддерживаемая Мартином Ладвеню, поднялась по ступенькам; Ла Пьер и Массьё остались внизу.
Едва она заняла предназначенное для нее место на помосте, как священник Миди начал произносить направленную против нее речь, содержавшую больше оскорблений, чем ей когда-либо наносили их англичане. Но Жанна, казалось, ничего не слышала, и все то время, пока священник говорил, она молилась и целовала распятие. Наконец, проповедник окончил свою обличительную речь словами: «Идите с миром. Церковь не может больше вас защищать и передает вас в руки светского правосудия». После этого в свой черед взял слово епископ и во второй раз прочитал Жанне приговор, который уже читал ей секретарь суда.
Выслушав его, Жанна бросилась на колени, обращаясь к Господу, нашему искупителю, с самыми благочестивыми молитвами, смиренно прося пощады у всех присутствующих, к какому бы сословию они ни принадлежали и каково бы ни было их положение, как сторонников англичан, так и сторонников французов, простирая к ним свои связанные руки и со слезами на глазах призывая их молиться за нее. Между тем бальи приказал палачу взять осужденную и препроводить ее на костер; но даже палач, тронутый той великой верой, какую проявляла Жанна, затягивал свои приготовления, чтобы дать ей время помолиться; и она молилась, как свидетельствует хроника, с таким жаром, что у судей, прелатов и других присутствующих невольно выступали слезы на глазах и они плакали, а некоторые англичане провозглашали и славили имя Божье, видя, что та, которую им представляли еретичкой, столь набожно заканчивает свою жизнь.
Но были и другие, нисколько не взволнованные этим зрелищем и не испытывавшие никаких других чувств, кроме великого нетерпения, с каким они ожидали его окончания, настолько все время была велика их тревога, что в городе вспыхнет какой-нибудь бунт. И тогда некоторые солдаты и командиры стали кричать: «Почему с ней так долго возятся? Дайте ее нам, и мы быстро покончим с ней». Среди этих голосов прозвучали и возгласы трех нетерпеливых судей, кричавших: «Ну же, священник, ну же, палач, поторапливайтесь! Или вы хотите заставить нас обедать здесь?»
Более медлить было нельзя: стражники схватили девушку, надели ей на голову колпак, на котором были написаны слова «-Еретичка, вероотступница, идолопоклонница», и поволокли ее к третьему помосту. Подойдя к костру, они бросили ее в руки палача и крикнули ему: «Делай свое дело». Что же касается Жанны, то она повернулась к метру Мартину, протянула к нему руки и сказала: «Святой отец, умоляю вас, не покидайте меня».
Но этот достойный человек вовсе не нуждался в таком призыве, он сам шел вслед за Жанной, и, так как эшафот был очень высоким, чтобы все собравшиеся могли видеть, как она будет умирать, священник помог девушке подняться наверх, что ей самой было трудно сделать из-за цепей, сковывавших ее ноги. В конце концов палач и священник приподняли Жанну на руках, в то время как помощник палача подтянул ее к себе, взяв под мышки. Метр Мартин поднялся следом за ней; последним поднялся палач.
С помощью своего подручного он привязал девушку за пояс к столбу, стоявшему в центре костра. Жанна не оказывала никакого сопротивления, позволяя палачу делать с ней все, что ему было нужно, и лишь громко восклицая: «Вы все, кто присутствует здесь и кто верит в Бога, молитесь Господу за меня!» Наконец, покончив со своей работой, палач вместе со своим подручным спустился вниз, оставив девушку на помосте наедине с братом Мартином. Ла Пьер и Массьё, оставшиеся внизу, кричали девушке: «Мужайся, Жанна! Мужайся, и Бог поможет тебе!» А она отвечала им: «Спасибо, добрые люди, спасибо».
В это время палач подошел к помосту, держа в руках факел, и, так как костер был со всех сторон обложен смолой и другими горючими материалами, огонь тут же вспыхнул. Он разгорался так быстро, что метр Мартин, полностью занятый исполнением своих благочестивых обязанностей, не увидел, как пламя приблизилось к нему. Это заметила Жанна и обратилась к священнику: «Ради Бога, осторожнее, святой отец: огонь вот-вот охватит вашу рясу! Спускайтесь, спускайтесь поскорее и показывайте мне распятие до тех пор, пока я не умру!»
И действительно, едва священник успел ступить на землю, как пламя стало разгораться с такой скоростью, что англичане начали роптать теперь на то, что казнь, которую так долго ждали и которая так задержалась, проходит чересчур быстро. В эту минуту, неизвестно почему, епископ набрался смелости и, спустившись со своего помоста, подошел к костру. «Епископ, епископ, — закричала Жанна, — это из-за вас я умираю, вы это хорошо знаете!» Потом, уже ощущая жар пламени, она снова закричала: «О Руан, Руан, я очень боюсь, как бы ты не пострадал из-за моей смерти!»
Тем временем пламя продолжало разгораться, и между жертвой и зрителями возникла дымовая завеса, но до тех пор, пока Жанну еще можно было различить, видны были ее глаза, воздетые к небесам, и слышался ее голос, взывавший к Богу. Наконец, пламя сменилось дымом, в последний раз послышалось слово «Иисус», а затем раздался исполненный смертельной муки громкий крик, ставший криком «Или, Или! Лама савахфани?»[38] французского Христа.
Едва Жанна умерла, палач подошел к метру Ладвеню, чтобы спросить, не считает ли тот, что Бог накажет его за зло, причиненное им этой женщине, которая в его глазах и по его собственным словам была святой. Метр Ладвеню попытался успокоить палача, говоря ему, что он был всего лишь орудием, а Бог сумеет отличить орудие, нанесшее удар, от направлявшей его руки. Но палачу стало еще страшнее, когда, поднявшись на эшафот, он увидел, что, несмотря на масло, серу и угли, положенные им на грудь Жанны, ее сердце осталось совершенно невредимым, целым и наполненным кровью. За те девятнадцать лет, какие он занимался своим ужасным ремеслом, такое случалось с ним впервые.
Сострадание, которое испытывал палач, охватило души большого числа других людей: в ту минуту, когда он поднес к костру факел, некоторые судебные заседатели, и среди них Упвиль, Миже, Ле Февр, Рикье и Маншон, покинули свои места и ушли, говоря, что они не могут выдержать подобного зрелища. Маншон, который был апостолическим нотарием, заявил даже, что никогда он не проливал столько слез ни из-за какого когда-либо случавшегося с ним несчастья; и это было до такой степени правдой, что часть денег, полученных им за судебный процесс, он потратил на покупку молитвенника и до конца своей жизни не переставал молиться по нему за Жанну. Но и это еще не все: в тот миг, когда жертва испустила дух, некий каноник из Руана, по имени Жан Алеспе, воскликнул: «О Господь мой, окажи мне в час моей смерти милость и помести мою душу в то же место, где пребывает душа Жанны». И даже секретарь короля Англии, по имени Жан Трессар, вернувшись к себе после казни, жалостно рыдал и приговаривал: «Горе нам! Горе нам! Мы все пропали, ибо только что сожгли святую, душа которой в руке Божьей».
Но особенно поражал все умы рассказ одного англичанина, ненавидевшего Жанну настолько, что, оскорбляя узницу в ее камере, на ее допросах и во время ее первого выставления на всеобщее обозрение, он осыпал ее более яростной бранью, чем кто-либо другой, и в конечном счете поклялся, что в тот день, когда ее будут сжигать, он сам принесет вязанку хвороста для костра. И в самом деле, он подошел с охапкой дров к эшафоту, как вдруг его ноги внезапно подогнулись и все увидели, что он упал на колени, простирая руки к Жанне и прося пощадить его, и вот-вот потеряет сознание. К нему тотчас подбежали, поставили его на ноги и спросили, что с ним; и тогда он во всеуслышание заявил, что в тот миг, когда Жанна вскричала: «Иисус!», он увидел, как из огня вылетела голубка и взмыла в небо, и что по его твердому убеждению эта голубка была душой мученицы.
В тот же день кардинал Английский, опасаясь, что останки Жанны, если их сохранить, начнут творить какие-нибудь чудеса, приказал, чтобы ее сердце, оставшееся невредимым, было передано ему, а прах ее тела, смешанный с пеплом костра, был развеян с высоты моста, чтобы воды Сены унесли его к океану.