Страница 77 из 122
Князь сделал нам знак, что мы можем занять покинутое ими место, а сам принялся беседовать с ними.
Двое вышли.
Князь остался стоять. Было очевидно, что медлительность нашего передвижения беспокоила его, ибо он торопился прибыть в Поти, опасаясь упустить брата князя Барятинского.
Мы расположились на месте, освобожденном его нукерами, подтащили к огню бревно и сели на него; это бревно представляло для нас нечто вроде захваченных нами владений.
Что же касается людей князя, то они, не гонясь за такими чисто европейскими тонкостями, сели на корточки прямо на землю.
Оставив Муане стеречь бревно, я положил на место, которое мне хотелось занять, свою папаху, как в театральном зале оставляют свой головной убор, желая сохранить за собой кресло, и вышел вместе с Григорием.
Речь шла о том, чтобы ощипать уток: напомним, что мы владели семью или восьмью этими водоплавающими птицами.
Выйдя во двор, Григорий дал знак какой-то старухе, и она последовала за нами. Ему в конце концов тоже пришлось объясняться знаками, хотя он владел семью или восьмью языками, как мы владели семью или восьмью утками. Дело в том, что наречие, на котором говорят в этом отдаленном уголке Мингрелии и Гурии, было ему совершенно неизвестно.
Но женщина поняла, что речь идет о том, чтобы ощипать уток, и принялась за работу. Впрочем, ей помогла проявить сообразительность двадцатипятикопеечная монета.
Григорий отправился вырезать три палочки, которым предстояло быть возведенными в достоинство вертелов.
Пока я наблюдал, как ощипывают наше будущее жаркое, ко мне, сияя от радости, подошел князь: он достал лошадей и надеялся, что ему удастся за три-четыре часа добраться до Поти посуху.
Мы поздравили его, весьма сожалея, что из-за нашего громоздкого багажа не можем поступить так же, как он. Князь вошел в конюшню и представил нас путешественникам, нашим собратьям, как людей, оказавших ему услугу; затем мы обнялись, он вскочил на коня и помчался во весь дух, сопровождаемый свитой из четырех человек, трое из которых последовали за ним пешком.
Я смотрел, как он удаляется: этот человек, сидевший на скверной лошади, со своим нукером, одетым почти так же богато, как и он сам, и тремя оборванными людьми, бежавшими вслед за нукером, действительно имел облик князя.
Однако почти сразу же наше внимание отвлек предмет куда более значительный: ощипанные утки.
Оставалось лишь дождаться Григория и его палочек.
Наконец он появился.
Каждая утка была нанизана на палочку, и три эти палочки передали трем мальчишкам, получившим вместе с десятикопеечной монетой наставление непрестанно крутить над огнем насаженную на вертел дичь, ни под каким предлогом не притрагиваясь к ней руками.
Григорий отыскал мингрельца, который говорил по-русски и мог послужить ему переводчиком в наших сношениях с местными уроженцами.
Впрочем, было заметно, что после того, как князь отрекомендовал нас, уважение к нам значительно возросло.
Я наблюдал за тем, как крутятся вертела и жарятся утки, как вдруг со стороны реки послышались странные крики, не похожие ни на крики печали, ни на крики ужаса.
Скорее это было положенное на музыку стенание.
Мы с Муане бросились к дверям и увидели мингрельские похороны. Трупу, который несли к его последнему жилищу, устроили остановку между рекой и дверью нашей конюшни. Носильщики, утомившись, поставили гроб на снег. Священник воспользовался этой остановкой, чтобы прочитать несколько заупокойных молитв, а вдова — чтобы издать крики, которые мы только что слышали.
Но что больше всего поразило нас в этой вдове, одетой в черное платье и, несмотря на увещевания окружающих, царапавшей лицо ногтями, так это ее огромный рост.
Она была на голову выше самых высоких людей.
Подойдя к ней ближе, мы разъяснили для себя это явление.
Мужчины, обутые в сапоги, не боялись ходить по снегу, тогда как вдова, у которой не было никакой другой обуви, кроме бабушей, и которая оставила бы их там на первом же шаге, стояла на башмаках-подставках высотой в тридцать сантиметров.
Этим и объяснялся ее исполинский рост.
Две другие патагонки такого же роста, как она, составляли центр другой группы.
Это были дочери покойного.
Пять или шесть женщин, которые шли на таких же башмаках-подставках и неизвестно по какой причине остались позади, быстрым шагом догоняли главную группу.
Их широкие шаги, их походка, в которой из-за этих своеобразных ходулей не было уже ничего женственного, их красные, желтые и зеленые одежды, никоим образом не соответствовавшие похоронной церемонии, к которой они присоединились, придавали всему этому сборищу, ничуть, в сущности, не веселому, комический вид, поразивший Муане и меня, но, по-видимому, не оказавший никакого воздействия на присутствующих.
Кортеж снова двинулся в путь, но, несомненно благодаря настояниям родственников и друзей, вдову удалось уговорить не идти дальше, ибо она, сделав еще несколько шагов вслед за гробом, вдруг остановилась, откинулась на руки тех, кто ее сопровождал, и простерла руки в ту сторону, куда удалялся кортеж; затем, наконец, она вернулась той же дорогой, по какой пришла.
Чуть подальше в свой черед так же поступили обе ее дочери: они остановились, а потом отправились следом за матерью.
Гроб скрылся в лесу по правую руку от нас.
Вдова и ее дочери скрылись в противоположной стороне.
Вернувшись в конюшню, мы кинули взгляд на наших жарил ьщиков.
Эти мерзавцы, желая поскорее изжарить уток, сделали у них на груди продольные надрезы, через которые истек весь их сок и вылилась вся их кровь.
Так что мы располагали теперь лишь какими-то сухими комочками, по вкусу похожими скорее на волокна конопли, которую Сесострис ввез в Мингрелию, чем на то сочное мясо, каким мы надеялись утолить свой голод, ставший особенно сильным на свежем воздухе.
Надеть на вертела трех других уток и надлежащим образом понаблюдать за ними было бы делом одного часа, но наш желудок воспротивился такому проявлению гурманства.
Так что мы вытащили из своей походной кухни тарелки, взяли каждый по утке и мгновенно съели их: Муане и Григорий — с черным хлебом, а я — без хлеба.
Я испытывал отвращение к этому ужасному черному хлебу.
Когда мы утолили голод, нам ничего не оставалось, как выспаться.
Однако нелегко было спать в этом притоне, среди брыкавшихся лошадей, среди собак, обгладывавших кости наших уток, и блох, в свою очередь приступивших к ужину.
Но, употребляя слово «блохи», я, быть может, несколько ограничиваю перечень сотрапезников, призванных питаться нашим мясом: боюсь, что, как в басне, городская мышь пригласила в гости мышь полевую.
На минуту у меня даже мелькнула мысль установить палатку на берегу реки, и я вышел, чтобы отыскать подходящее место; но земля промокла до такой степени, что нам пришлось бы решиться спать буквально в грязи.
Оставалась еще лодка.
Но соседство этих гадких скопцов вызывало у меня еще большее отвращение, чем соседство здешних путешественников с их собаками и лошадьми.
Поэтому я покорно, как те мученики, каких отдавали в цирке на съедение диким зверям, вернулся в конюшню.
О, если бы я мог работать, если бы я мог читать, если бы я мог делать заметки ...
Но здесь не было ни стола, ни пера, ни чернил; свет же, исходивший от огня, ложился лишь на землю, что делало карандаш бесполезным.
Мы сделали из бревна изголовье, протянули ноги к огню, обернули голову башлыком и попытались уснуть.
Но мои глаза, прежде чем в самом деле закрыться, не раз приоткрывались и вперивались в красно-золотой бешмет какого-то турка из Ахалциха.
Что это был за красный цвет! Когда я закрывал глаза, он представлялся мне еще более ярким.
Не знаю, кто сказал, что красный цвет среди прочих цветов то же, что труба среди музыкальных инструментов, но это истинная правда.
Красно-золотой бешмет турка бил мне в глаза и будил меня, словно трубные звуки.