Страница 76 из 122
— Я так думал, — ответил он.
— Выходит, вы так думали, не разузнав все как следует?
Григорий не отвечал.
Я не стал заходить слишком далеко в своих упреках; впрочем, его желудок восемнадцатилетнего человека выражал ему свое недовольство громче, чем это мог бы сделать я.
— Спросите, по крайней мере, у этих проклятых гребцов, — сказал я ему, — нет ли у них какой-нибудь провизии.
Он перевел им мой вопрос.
— У них есть хлеб, — произнес Григорий, передавая мне ответ скопцов.
— И только?
— И только.
— Пусть они уступят нам немного хлеба; с хлебом хотя бы не умрешь с голода. Черт вас побери с вашими деревнями вдоль всего пути!
— Они говорят, что у них есть лишь черный хлеб, — произнес Григорий.
— Черный хлеб, это, разумеется, не то, что нужно, — сказал я, вынимая свой нож, — но, в конце концов, за неимением белого хлеба ... Хлеба, — продолжил я, обращаясь к скопцам.
В ответ они произнесли несколько слов, смысла которых я не понял.
— Что они говорят? — спросил я Григория.
— Они говорят, что хлеба им хватит только для себя.
— Канальи!
Я потянулся к своей плетке, намереваясь поднять ее.
— Будет вам, — промолвил Муане, — надеюсь, вы не собираетесь бить женщин.
— Спросите их, по крайней мере, в котором часу мы прибудем в деревню, где можно будет пообедать.
Мой вопрос был передан скопцам в тех же самых выражениях, в каких я его задал.
— Часов в шесть или семь, — спокойно ответили они.
Было одиннадцать часов.
LVIII. ДОРОГА ОТ МАРАНИ ДО ШЕИНСКОЙ
Я взглянул на розового князя, полный решимости принять предложение, которое он сделал нам, приступая к завтраку.
Однако с завтраком было покончено, рыба обглодана до последней косточки, хлеб съеден до последней крошки.
Оставались утки, но мы не могли есть их сырыми, а наши гребцы не позволили нам развести огонь в лодке.
Разумеется, мы могли бы остановить лодку силой и развести огонь на берегу реки, но одна лишь мысль о том, в какое отчаяние придет бедный князь, если мы сделаем такой привал, заставило нас отступить от этого намерения.
Если бы это была другая река, мы напились бы воды, всегда действующей на голодный желудок как успокоительное средство, но вода Фазиса настолько желтая, что она способна на всю жизнь вызвать отвращение к любой речной воде.
В итоге я завернулся в шубу и попытался заснуть.
Муане принялся стрелять без разбора: не имея возможности утолить голод, он пытался таким образом отвлечься.
Еще три или четыре утки оказались подстрелены; если бы они были изжарены, нам хватило бы еды на три дня.
Время от времени я открывал глаза и сквозь мех своей шубы видел, что окрестности принимают все более величественный вид. Лес, казалось, становился выше и гуще, огромные лианы вились вокруг деревьев, густой и живучий плющ поднимался вверх, напоминая стену из зелени; посреди всего этого огромные засохшие деревья протягивали свои белые оголенные ветви, похожие на кости скелета, и на них неподвижно сидели орлы, издавая время от времени печальные и пронзительные крики.
Князь, к которому мы пристали с расспросами, сказал нам, что летом здешние леса великолепны, однако в них полным-полно больших луж, и лужи эти никогда не высыхают, поскольку солнечные лучи до них не доходят. Напуганные вами, здесь на каждом шагу и из-под каждого куста выскользнут черные и зеленые змеи, чрезвычайно опасные, как уверяют, и выбегут целые стада ланей, кабанов и косуль, на которых никто не смеет охотиться, поскольку для этого нужно пренебречь как опасностью заразиться лихорадкой, так и возможностью оказаться укушенным змеей.
Не без причины древние сделали из Медеи отравительницу: они совместили климат, царевну и страну в одном символе.
Одна из характерных особенностей Фазиса — крутизна его берегов. Из-за того что вода подтачивает левый и правый берега реки, земля там обрушивается, и оба они представляют собой отвесные обрывы высотой в пятнадцать футов. Во время гололедицы, подобной той, какой природа одарила нас, путешественники буквально становятся пленниками реки.
Через каждые четверть часа мы спрашивали, какое расстояние нам еще осталось проделать, чтобы добраться до деревни, где мы должны были обедать, и всякий раз скопцы отвечали с бесстрастием, от которого я выходил из себя: «Шесть верст, пять верст, четыре версты, три версты».
Наконец около половины седьмого вечера нам указали на деревню, где мы могли рассчитывать на обед.
Однако тут мной овладело беспокойство иного рода: каким образом мы сумеем взобраться на эти своеобразные стены, в которых заперто течение Фазиса?
Я не сводил глаз с берега и не видел никакой лестницы, даже приставной.
Мы уже достаточно основательно познакомились с этой страной, чтобы понять, что если природа не пришла здесь на помощь путешественнику, то человек никогда не даст себе труда подправить природу.
И в самом деле, нужно приложить немало труда, чтобы вырубить лестницу и устроить дорогу для полусотни путешественников, которые будут следовать ежегодно из Поти в Марани. Напротив, если такой лестницы не будет, то путешественник проедет мимо и никто не потревожит местных жителей.
А ничего другого эти славные люди и не требуют!
И в самом деле, зачем утруждать себя, чтобы продать пару яиц и старую курицу? Ведь пятидесяти путешественникам в год понадобится всего сто яиц и пятьдесят кур. Куда выгоднее продать красивую девушку за двести рублей или красивого мальчика за тысячу пиастров.
Я подозреваю, что именно это они и делают.
Один из наших гребцов выпрыгнул на землю и с помощью веревки начал подтягивать лодку, пока она не коснулась берега. Князь Нижарадзе и его нукер стали кинжалами выдалбливать в стене нечто вроде лестницы. Затем, став на самые надежные ее ступени, они протянули нам руки, и благодаря этому мы сумели подняться на верх берегового откоса.
В ста шагах от реки находился дом, а вернее, конюшня, которую наши лодочники охарактеризовали нам как обычный постоялый двор для путешественников.
Кругом лежал снег высотой в фут, однако в некоторых местах, более открытых солнечным лучам, чем другие, полуденное тепло растопило его, и он превратился в грязь.
Мы направились к конюшне и отворили ее дверь.
То, что открылось нашим глазам, заставило бы попятиться даже калмыка.
Посреди конюшни пылал огонь, дым которого валил куда только мог; вокруг этого огня лежали человек двадцать всех наций, своим обликом довольно точно воссоздавая картину пещеры атамана Роландо из «Жиль Бласа»; прислуживала им старая колдунья.
Возле своих хозяев лежали собаки, те гадкие собаки, какие составляют нечто среднее между волком и лисицей и начинают вам попадаться, как только вы приближаетесь к границам Турции.
Кругом всей конюшни стояли привязанные к стенам лошади, которые ржали, дрались и брыкались и которых приструнивали их владельцы, нещадными ударами кнута, висевшего у каждого на поясе, восстанавливая между ними мир.
Лишь свиньи оказались исключенными из этого своеобразного сообщества людей и животных, что было большой несправедливостью, но известно, что турки, уже преодолевшие свое отвращение к вину, не смогли еще преодолеть своего отвращения к этим животным.
Мы осмотрелись по сторонам. Нигде не было ни одного свободного места — ни возле огня, ни вдоль стен.
Каждый был занят своим обедом: один готовил кашу, подливая в нее масло, другой варил в горшке курицу, не заправляя ее ни солью, ни перцем, а третий ел залежавшуюся рыбу, от которой французская собака отвернула бы нос.
Входя туда, мы умирали с голоду, но уже несколько минут спустя были по горло сыты увиденным.
Будучи самыми изголодавшимися, Муане и я вошли первыми; вслед за нами вошел князь и его нукер.
При виде князя трое из тех, кто преграждал доступ к огню, поднялись.
Это были слуги князя, ожидавшие его здесь, словно перекладные лошади.