Страница 73 из 122
Я снова выпустил из рук поводья, и лошадь двинулась вперед с новым рвением.
Было видно, как под покровом леса, словно тени, бесшумно следовали за мной звери; время от времени какая- либо из этих теней испускала в меня две молнии: это были глаза волка, смотревшего в мою сторону.
Меня это мало беспокоило, но моя лошадь была встревожена куда больше: она поворачивала голову то вправо, то влево и фыркала.
Затем она ускоряла ход.
То, как она спешила поскорее добраться до места, было добрым знаком, ибо доказывало, что мы приближались к станции.
Кроме того, уже стал слышаться лай собак, но он раздавался еще очень далеко.
Внезапно по левую сторону от себя я заметил какую-то темную массу; на мгновение у меня появилась надежда, что это дом. Строение было окружено оградой; я заставил лошадь перепрыгнуть через ограду и объехал вокруг него.
Это была заброшенная часовня.
Напротив дверей часовни находился казачий пост, заброшенный, как и она сама.
Я снова заставил лошадь перепрыгнуть через ограду, но с другой ее стороны оказался ров, которого я не мог заметить, так как он был до самого верха занесен снегом.
Лошадь упала, а я покатился в ров.
К счастью, соседство часовни, по-видимому, вынуждало волков держаться в отдалении; если бы это случилось на дороге, то мне непременно пришлось бы иметь с ними дело, когда я вставал на ноги.
Я снова сел в седло и снова отпустил поводья лошади, двинувшейся в прежнем направлении.
Не проехав и ста шагов, я заметил приближавшегося ко мне всадника.
Я остановился, положил руку на кинжал, единственное свое оружие, и, встав поперек дороги, крикнул по-русски:
— Кто идет?
— Брат, — ответил незнакомец.
Я подъехал к б р а т у, с которым мне было так приятно встретиться.
Это был донской казак в косматой папахе и с длинной пикой.
Его спешно отправил навстречу мне Муане, который, прибыв на станцию и тревожась за меня, послал его на поиски.
Казак поехал вперед, а я последовал за ним.
Через полчаса я увидел сквозь окно станционного дома силуэты Муане и Григория, гревшихся перед жарким огнем.
Признаться, эта картина показалась мне более приятной, чем зрелище волков, за час до этого бежавших следом за мной.
Я дал казаку рубль и велел задать двойную порцию овса бедному животному, только что сумевшему так разумно вывести меня из затруднительного положения.
Да примут все это к сведению путешественники, которые окажутся в таких же обстоятельствах.
Распряженные сани стояли у ворот. Вьючные лошади и багаж прибыли лишь через два часа после меня.
Ямщики потеряли или украли, что гораздо вероятнее, два моих черкесских ружья, одно из которых было великолепным: на его стволе стояло клеймо знаменитого Керима. Оно стоило двух карабахских коней, и его взяли у лезгинского командира в бою, в котором был убит генерал Слепцов.
К счастью, у меня оставалось еще два подобных ружья: одно было подарено мне князем Багратионом, а другое — князем Тархановым.
LVII. СКОПЦЫ
Переночевав на станции Губис-Цхальской, наутро мы отправились в Старый Марани.
Как и накануне, я держал при себе верховую лошадь, хотя и настроился ехать, где только возможно, в санях.
Муане, который накануне, падая с лошади, ухватился за ветку и разодрал себе руку, попросил у меня разрешения ехать на моей лошади, пока она не понадобится мне самому: на ней было превосходное гусарское седло, данное мне во временное пользование полковником Романовым, о чем, помнится, я уже говорил.
Короче говоря, он уселся в гусарское седло, я как можно крепче устроился в санях, и мы тронулись в путь.
Ночью сильно подморозило, что делало дорогу более легкой для саней, но более трудной для лошадей.
В итоге, вместо того чтобы находиться, как накануне, в хвосте каравана, я оказался во главе его и, вместо того чтобы ехать медленнее, чем мои спутники, ехал быстрее их.
Примерно через час, повернув голову назад, я различил вдали лошадь без наездника. В тот же миг я велел остановить сани: дорога была настолько скверная, что сам Боше не мог бы поручиться, что он удержится на ней в седле.
Позади лошади ехал всадник, по-видимому гнавшийся за ней; всадник этот был Григорий, так что выбило из седла Муане.
Через минуту лошадь и всадник оказались возле меня, и мои ямщики остановили лошадь.
Выяснилось, что она свалилась в канаву и перебросила Муане через голову: то же самое случилось накануне со мной.
К счастью, на этот раз не нашлось ветки, за которую он мог ухватиться, и падение не причинило ему никакого вреда.
Я продолжил ехать, намереваясь опередить, если удастся, своих товарищей и заранее приготовить лошадей на следующей станции; грузин должен был по приказу Григория догнать меня и служить мне переводчиком.
Все шло хорошо до десяти часов утра, но в десять часов утра повторилось то же явление, какое мы уже видели на равнине: несмотря на снег, покрывавший землю, воздух нагрелся от жарких лучей солнца, снег мало-помалу растаял, и я оказался в море грязи.
Кто не видел грязи Мингрелии — хотя я и не находился еще в самой Мингрелии, но, тем не менее, уже был на ее границе, — тот не видел ничего.
В одно мгновение я оказался покрыт слоем черноватой земли, угрожавшей превратиться в прекрасную литейную форму, моделью для которой мне предстояло стать; подозвав Григория, я велел ему сесть на одну из запряженных в сани лошадей, а сам взял его лошадь.
Менее чем через час дорога превратилась в зыбкое болото, в котором моя лошадь начала вязнуть вначале по копыто, затем по колено и, наконец, по грудь.
Это болото пересекали ручьи, где лошади и сани скрывались до половины; чтобы перебраться через них и достичь другого берега, требовались неимоверные усилия. Я имел неосторожность остановиться на минуту, чтобы присутствовать при одном из таких выдергиваний, и только когда я попытался двинуться дальше сам, выяснилось, что, оставаясь на одном месте, моя лошадь увязла по грудь.
Стремена у меня задевали землю, если только можно назвать землей то жидкое и вязкое вещество, по которому мы прокладывали себе путь.
Какие усилия я ни предпринимал, чтобы вытащить свою лошадь из этого тесного плена, все было бесполезно, пока я сидел у нее на спине; спешившись, я сам погрузился по колено в эту топь, не желавшую, видимо, нас выпускать, и только с помощью сильных ударов плетки мне удалось вытащить лошадь из более чем трудного положения, в какое она попала.
После этого настал мой черед: я вцепился в ее гриву и через три или четыре шага очутился в конце концов на земле достаточно твердой для того, чтобы сделать себе из нее точку опоры и снова сесть в седло.
Так мы проехали четыре льё.
В предвидении не то чтобы подобных дорог — ибо такое невозможно предвидеть в стране, где имеется сеть почтовых станций, — а просто плохих дорог, я купил в Казани сапоги. Они доходили мне до бедер и пряжками пристегивались к тому же поясу, что и мой кинжал.
Так вот, когда я приехал на станцию, в моих сапогах оказалось столько же грязи, сколько ее было снаружи.
Но все же я туда в конце концов приехал, хотя два или три раза у меня были опасения пропасть без вести. Подобные происшествия, как нам сказали в Марани, случаются довольно часто.
Не доезжая одного льё до Марани, мы встретили на своем пути реку Цхенис-Цхали, Гиппус древних.
Древние называли ее Гиппусом, то есть рекой Лошади, из-за большой скорости ее течения.
Впрочем, название «Цхенис-Цхали» представляет собой всего-навсего перевод слова «Гиппус» и означает «Лошадиная вода».
Мы остановились у дверей постоялого двора, разделенного на два помещения. Меньшее из этих помещений, представлявшее собой нечто вроде мелочной лавки, имело площадь около десяти квадратных футов и заключало в себе наваленные друг на друга предметы первой необходимости: хлеб, сыр, сало, свечи, вино и растительное масло, соприкасавшиеся между собой с чисто первобытной простотой.