Страница 65 из 122
Мы снова отправились в путь.
Ручей занимал почти все дно ущелья, и дорога, оставленная им для путников, которые никак не могли сравняться с ним в скорости, была шириной не более саней. Это было бы еще ничего, если бы оставалась возможность ехать бок о бок с ним, но соседние скалы требовали свою долю места; в итоге дорога беспрестанно шла то вверх, то вниз, словно спина верблюда; прибавьте к этому ручьи, низвергавшиеся с горы, чтобы слиться с тем горным потоком, что катил по дну ущелья, ручьи, проложившие себе путь под снегом и оставившие поверхность нетронутой, а потому обманчивой, — и вы немного приблизитесь к представлению, которое можно составить себе о той страшной дороге, по какой мы ехали в темноте, при ветре, способном свалить с ног если и не вола, то буйвола, и при снеге, мешавшем видеть в десяти шагах перед собой.
Всякий раз, когда мы переезжали по одному из шатких мостов, переброшенных над ручьями, снежный покров оказывался глубже и сани проваливались в яму. И тогда, чтобы вытащить их оттуда, лошадям приходилось прилагать невероятные усилия. Они делали пять или шесть шагов почти по отвесному склону, и во время такого восхождения нам удавалось удерживаться на нашей поклаже лишь с помощью приемов, способных сделать честь самым искусным эквилибристам.
На середине подъема мы встретили солдат.
Они обменялись несколькими словами с нашими ямщиками, которые затем повернулись в нашу сторону и сказали:
— Солдаты уверяют, что дальше ехать нельзя.
— А почему нельзя?
— Три громких звука, которые недавно послышались, были взрывами минных зарядов, а не ружейными выстрелами.
— А зачем взрывали минные заряды?
— Чтобы расширить дорогу.
— Что ж, раз дорога теперь шире, она, естественно, стала и легче.
— Легче она будет завтра или послезавтра.
— А почему не сегодня?
— Потому что тогда она будет расчищена.
— Стало быть, она еще не расчищена?
— Нет, они не могли продолжать работу: там, наверху, был слишком сильный ветер.
— Ну и что вы советуете?
— Мы советуем вернуться в деревню и ждать, пока дорога не станет свободной.
Я бросил взгляд на место, где мы остановились:
— Скажите им, что я не имею ничего против, если только они сумеют развернуться.
Григорий передал мой ответ ямщикам; но случилось то, что я и предвидел: дорога была такая узкая и такая обрывистая, что лошадям не удавалось развернуть сани в обратную сторону.
— Вот видите, нам придется ехать вперед, — сказал я Григорию. — А потому: пошел, пошел!
Ямщикам поневоле пришлось по-прежнему идти вперед.
Мы поехали шагом, но так медленно, что два горца, вышедшие одновременно с нами из Ципы, догнали нас и шли позади наших саней.
На вершине подъема путь нам преградил обвал; здесь дорога перестала быть ровной и превратилась в насыпь, наклоненную в сторону пропасти. Днем, в хорошую погоду, когда видно, куда ставить ноги, тут, в крайнем случае, еще можно было бы пройти; но ночью, при страшном ветре, при снеге, хлеставшем вам в лицо, от этого могла закружиться голова.
Горцы, следовавшие за нами, явно шли расчищать дорогу; у них были с собой заступы.
— Спросите этих славных малых, — сказал я Григорию, — не могли бы они проложить нам здесь нечто вроде рва.
Григорий задал им этот вопрос; они ответили утвердительно и тотчас же принялись за дело.
Я приподнялся на цыпочках: обвал был шириной метров в двенадцать.
— Работы им тут до завтрашнего дня, — сказал я Муане, — так что пойдем пешком, а сани с пятью лошадьми как-нибудь проедут.
— Хорошо, пойдем пешком.
Мы преодолели препятствие, уцепившись за корни деревьев, чтобы не соскользнуть в сторону пропасти и устоять против ветра, который, казалось, поспорил сам с собой, что он не даст нам пройти.
Но если ветер в самом деле поспорил, то он проиграл: мы прошли.
Настала очередь саней.
На их сторону, противоположную пропасти, навалились два наших славных горца, и сани тоже прошли.
— Сколько еще верст до станции? — поинтересовался я у ямщиков.
— Десять.
— Вот что, дорогой Муане, поезжайте, если вам угодно, в санях, а я пройду эти десять верст пешком.
— Идите без меня: я устал.
— Тогда садитесь в сани, а я пошел; будьте покойны, я пойду так же быстро, как сани.
Муане забрался в сани.
Не проехав и ста шагов, он вдруг на глазах у меня подскочил, словно волан, подброшенный ракеткой.
После этого я его уже не видел.
На пути у саней оказался один из тех ручьев, о каких я уже говорил, и, поскольку рядом с Муане больше не было меня, чтобы его удержать, он был выброшен из них, словно катапультой, и упал на четвереньки в воду. Я услышал одновременно его смех и брань, и это меня успокоило.
— Ну что, вы опять сядете в сани? — спросил я его.
— Пожалуй, нет, — сказал он, — с меня довольно. Идемте.
Мы шли, но при этом на каждом шагу увязали в снегу высотой в полметра.
Пройдя версты две, Муане воскликнул:
— Право же, ничего не поделаешь, но я снова сажусь в сани!
Я взял за руку Григория, и мы пошли достаточно уверенно, опираясь друг на друга, ведь теперь у каждого из нас было по четыре ноги вместо двух.
— Возьмите за руку Григория, — сказал я, обращаясь к Муане, — а я возьму за руку одного из наших горцев; второй присмотрит за санями.
Когда это было исполнено, мы отправились дальше.
— Ну что вы теперь скажете о Вергилии? — спросил меня Муане.
— Я скажу о нем то же, что Жантиль сказал о Расине: он шалопай.
— Ой-ой, что это такое?
Этот тревожный возглас издал Муане.
Мы остановились: из гигантского зияющего свода, обращенного в сторону дороги, извергалась масса воды, которая, судя по производимому ею шуму, должна была быть огромной.
Этот распахнутый исполинский зев в горе имел настолько зловещий вид, что мы остановились, спрашивая друг друга, идти ли нам дальше.
К счастью, наши горцы знали это место и успокоили нас, а один из них подал нам пример, пройдя там первым.
Мы отделались тем, что прошли по колено в воде.
Саням пришлось сложнее из-за обрывистых берегов этого своеобразного водостока, но они тоже его преодолели.
После этого дорога стала понижаться, и мы снова оказались на одном уровне с ручьем.
Нам оставалось проделать еще шесть верст.
Однако мы были уже в полном изнеможении; ноги наши замерзли так, что мы их уже не ощущали, но при этом со лба у нас катился пот.
Ветер усилился, снег повалил еще гуще. Нам необходимо было как можно скорее добраться до станции: если бы на дне этой узкой долины нас застигла метель, мы уже не вышли бы оттуда.
Я первый предложил снова сесть в сани, и предложение это было принято; мы закутались в тулупы и заняли свои места.
Два сопровождавших нас горца уцепились за сани: тем самым мы оказывали им услугу, ускоряя их путь, а они, со своей стороны, не позволяли нам опрокинуться.
Я закрыл глаза и предоставил себя судьбе, я бы даже сказал Провидению, если бы считал себя настолько важной особой, чтобы Провидение занималось мною.
Время от времени я открывал глаза, но открывал я их напрасно, потому что мне не удавалось увидеть ничего, кроме необъятной снежной пелены, которую ветер, казалось, встряхивал передо мной, и горного потока, ревевшего в двух шагах от меня.
Наконец мне почудилось, что я заметил свет.
— Это станция? — спросил я.
— Нет, это деревня Молит.
— А станция?
— В трех верстах.
В эту ночь все представлялось фантастическим, даже расстояние. Мы выехали в полдень, завершили подъем в три часа и спускались в течение пяти часов, полагая, что делаем четыре льё в час, но так и не смогли преодолеть тридцати верст, то есть семи с половиной льё.
Сани подъехали к этому огоньку: он светил на маленьком постоялом дворе. Мы вошли туда, полумертвые как от усталости, так и от голода; к счастью, нам удалось найти там съедобный хлеб и нечто вроде солонины, к которой в любое другое время мы даже не прикоснулись бы и которая теперь показалась нам превосходной. Разумеется, наши горцы приняли участие в этой трапезе.