Страница 62 из 122
Никакое человеческое существо, никакая живая тварь не двигались по этой пустыне, служившей самым совершенным образом смерти, какой мне когда-либо приходилось видеть.
Небо, земля, горизонт — все было белое, холодное, оледенелое.
Мы вышли из саней, закинули за плечо ружья и начали пешком взбираться по этому склону.
За месяц до нас по той же дороге проехал английский посол в Персии, г-н Мюррей, и он писал, что ему удалось перебраться через Сурам лишь благодаря тому, что в три его экипажа были впряжены шестьдесят волов.
Но весь этот месяц постоянно шел снег, так что нам, исходя из пропорции, должно было понадобиться двести волов.
На каждом шагу мы увязали в снегу по колено. Григорий, решившись отойти в сторону от дороги, на которую указывали следы лошадиных копыт, тотчас же погрузился в снег по пояс.
Высота снежного покрова вокруг нас составляла в среднем от четырех до пяти футов, и мы прекрасно понимали, что если бы снежный вихрь настиг нас в этом месте, то мы все остались бы здесь навсегда — и люди, и лошади.
Было страшно холодно, и тем не менее дорога настолько утомляла, что мы обливались потом; стоило бы нам остановиться хоть на минуту, и пот у нас на лице обратился бы в лед, а это грозило плевритом и воспалением легких; так что нам ничего не оставалось, как продолжать идти; к тому же сани, которые, словно черная точка, виднелись в версте позади нас и, даже освобожденные от нашего веса, лишь с величайшим трудом следовали за нами, не сдвинулись бы и на шаг, если бы мы снова сели в них.
У нас ушло примерно три четверти часа, чтобы достичь вершины горы.
Мы оказались на плато.
Там мы продолжили путь, замедлив шаг, чтобы постепенно остынуть, но прошли почти три версты, прежде чем нас догнали сани.
К счастью, ночь была лунная, и, хотя луну нельзя было увидеть из-за снежной пыли, висевшей в воздухе, ее свет доходил до нас — бледный, болезненный, мертвенный, но все же достаточный для того, что позволять нам ориентироваться.
Мы застегнули свои тулупы и опять сели в сани; примерно через полчаса послышался лай собак, но они находились по крайней мере в четырех-пяти верстах от нас.
Лай этот доносился из деревни Руис.
Нам ничего не оставалось, как набраться терпения и двигаться вперед.
Эти четыре версты мы проделали за три четверти часа, причем ехали все время шагом: ямщик опасался сбиться с дороги, поскольку никаких следов ее видно не было.
Кажду минуту он останавливался и осматривался.
К счастью, лай собак указывал ему, куда надо было ехать; по мере того как мы приближались к деревне, этот лай усиливался: собаки, наделенные необычайным нюхом полудиких животных, учуяли нас за целое льё.
Наконец показались какие-то черные линии; это были изгороди деревни. Мы поторопили ямщика, который мог не опасаться теперь, что он заблудится, но вполне мог опрокинуть нас в какой-нибудь овраг.
Однако ничего подобного не случилось; сани остановились напротив какого-то постоялого двора, стоявшего, словно одинокий часовой, у дороги; ямщик подал зов, и из дома вышел хозяин с пылавшей головней в руке.
Замерзнув, несмотря на свои тулупы, мы поспешили войти в дом.
Спешу принести извинения за то, что я назвал такое домом. Это был сарай, навес, притон, ужасающий снаружи и, что еще хуже, отвратительный внутри.
Внутри его освещало яркое пламя, пылавшее в кирпичном камине; свет этого пламени играл на предметах, которые невозможно было с первого взгляда распознать, а распознав, невозможно было исчислить.
Это были шкуры буйволов, сваленные в углу, сушеная рыба, куски копченого мяса, висевшие как попало под потолком вместе со связками сальных свечей; наполовину пустые бурдюки, топленое сало, вытекавшее из переполненных горшков на пол, гнилые циновки, служившие постелью для ямщиков, никогда не мытые стаканы и еще что-то небывалое, без облика, а главное, без названия.
Нужно было войти туда, ходить по этому грязному полу, на который не оказывал никакого воздействия мороз, дышать этим смрадным воздухом, запах которого не был определенным, а представлял собой смесь двадцати тошнотворных запахов; нужно было сидеть на этой соломе, а вернее, на этом гноище; нужно было преодолеть отвращение, победить чувство гадливости; нужно было заткнуть себе нос, закрыть глаза — короче, нужно было безбоязненно противостоять тому, что было куда хуже, чем опасность.
Прежде всего мы позаботились выяснить, каким образом здесь можно раздобыть лошадей или волов.
Хозяин заведения, который в своей одежде, покрытой кровавыми пятнами, напоминал мясника, вышел из-за прилавка и несколько раз пнул ногой какой-то бесформенный предмет, лежавший на земле.
Бесформенный предмет пошевелился, застонал, но почти сразу же впал в прежнюю неподвижность и затих.
Удары ногой стали сильнее, и после этого в полутьме обрисовался какой-то человек, покрытый лохмотьями: он встал на ноги, протер глаза и тем жалобным тоном, какой сопровождает неизбывное утомление и постоянную боль, спросил, чего от него хотят.
По-видимому, трактирщик сказал ему, что надо идти искать лошадей.
Мальчик — а это был мальчик — проскользнул под прилавком и, направляясь к двери, пересек круг света, отбрасываемого пламенем.
Это был очаровательный ребенок, бледный, исхудавший от страданий, исполненный той щемящей поэзии нищеты, о какой мы даже не имеем понятия в наших цивилизованных странах, где благотворительность, а если не благотворительность, то полиция, набрасывает свой покров на наготу, становящуюся чересчур безобразной.
Мальчик удалился, дрожа и охая: он был похож на воплощение жалобы.
Тем временем мы подошли к огню, тщетно пытаясь найти что-нибудь, на что можно было бы сесть. Мне вспомнилось, что у двери я натолкнулся на какое-то бревно; я подозвал Григория и Муане, втроем мы подняли его и подтащили к огню: оно и стало нашим сиденьем.
Через минуту мальчик вернулся, проскользнул под прилавком, занял свое прежнее место, свернулся, как еж, и снова заснул.
Вслед за ним пришли два человека.
Эти люди сдавали внаем лошадей.
Григорий, потолковав с ними минуту, передал нам их требования: сначала они запросили пятнадцать рублей за то, чтобы отправиться за телегой, но в конце концов сбавили цену до десяти рублей; я дал им пять рублей в качестве задатка, и они ушли, пообещав, что через два часа телега будет доставлена.
Было уже десять часов вечера.
Мы умирали с голоду; к несчастью, наша походная кухня находилась в телеге. Я бросил взгляд на все, что нас окружало: при одном виде того, что нам мог предложить хозяин, к горлу подступала тошнота. Лишь Григорий гордо противостоял этому чувству отвращения.
— Спросите у этого человека, есть ли у него картофель, — сказал я Григорию, — мы испекли бы его в золе. Это единственное, что я решусь съесть в этой смрадной берлоге.
Как выяснилось, картофель у хозяина был.
— Тогда пусть он нам его даст, — сказал я Григорию.
Григорий передал хозяину мою просьбу.
Трактирщик подошел к мальчику и снова пнул его ногой.
Ребенок поднялся, стеная и охая, затем проскользнул, как и в первый раз, под прилавком, скрылся в темных глубинах сарая и вскоре вернулся, держа в руке свою папаху, наполненную картофелем.
Он высыпал его у наших ног и снова пошел спать.
Положив несколько картофелин в горячую золу, я стал искать глазами место, где можно было бы к чему-нибудь прислониться и вздремнуть.
Муане сходил за лежавшей в санях старой бараньей шкурой, служившей нам покрывалом для ног, расстелил ее на земле, лег сверху, используя в качестве изголовья бревно, и тотчас уснул.
Григорий отыскал мостовой камень, прислонился ко мне спиной, и мы заснули, упершись друг в друга.
Существуют определенные положения, в которых, как бы вы ни были утомлены, долго не поспишь: уже через пятнадцать минут я проснулся. .
У меня есть счастливая для путешественника способность спать когда угодно и чувствовать себя отдохнувшим после любого сна, каким бы коротким он ни был.