Страница 55 из 122
Залы дворца наместника были наполнены грузинами в национальных нарядах, великолепных по покрою, цвету и изяществу, и женщинами в сверкающих платьях, с длинными вуалями, шитыми золотом и грациозно ниспадающими с бархатной повязки, которая опоясывала голову.
Оружие сверкало за поясами мужчин, бриллианты сверкали на головах женщин. Мы отступили во времени, перенесясь в шестнадцатый век.
Элегантные мундиры русских офицеров и очаровательные дамские туалеты, при посредстве г-жи Бло прибывшие из Парижа, дополняли это ослепительное зрелище.
Лишь несколько фраков черными пятнами выделялись на этом разноцветье.
Разумеется, мы с Муане были двумя такими пятнами.
Князь Барятинский принимал гостей в залах своего дворца, проявляя ту любезность вельможи, какую за тысячу лет выработали его предки. Он был в русском мундире, с лентой и звездой ордена Святого Александра Невского и с Георгиевским крестом.
Князь был одет едва ли не проще всех в этом собрании, однако стоило вам войти сюда, как вы сразу ощущали, что он здесь властелин, и не столько по тому, какие ему оказывали почести, сколько по манере, с какой он их принимал.
Излишне добавлять, что здесь находились самые красивые и самые грациозные тифлисские дамы. Однако скажем мимоходом, что там присутствовали две или три европейские дамы, имена которых я назвал бы, если бы не боялся встревожить немецкую скромность, и которые даже в своих современных туалетах, ставящих их в невыгодное положение, ни в чем не уступали грузинкам, славящимся своей красотой.
До полуночи гости прогуливались по залам и беседовали. Несколько друзей дома удалились в персидский кабинет князя и любовались там его прекрасным оружием и великолепным столовым серебром.
За несколько минут до полуночи в залы вошли слуги с подносами, заполненными бокалами для шампанского, в которых сверкало, словно жидкий топаз, золотистое кахетинское. Здесь считается неприличным пить по случаю наступления Нового года иностранное вино, пусть даже французское.
Я обратил внимание, что один бокал приходился не менее чем нг десять человек. В Грузии принято ставить на стол один бокал или одну кулу, даже если за ним собираются десять сотрапезников; здесь пьют обычно из больших серебряных чаш и из круглых ложек с длинной ручкой, которые напоминают наши суповые половники и на дне которых, как я уже говорил, прикреплена непонятно зачем голова оленя с позолоченными подвижными рогами.
С первым ударов часов, отбивавших полночь, князь Барятинский взял бокал, сказал несколько слов по-русски, выражавших, как мне показалось, пожелание долгой жизни и счастливого царствования императору, прикоснулся губами к бокалу и передал его даме, находившейся рядом с ним.
Те, кто стоял возле подносов, протянули руку, взяли бокалы, в свою очередь прикоснулись к ним губами, а затем передали соседу или соседке, сопровождая это действие пожеланием счастья в Новом году.
Потом друзья и родственники обнялись.
Минут через десять объявили, что ужин подан.
Было накрыто примерно шестьдесят столов; князь сам приглашал мужчин, которых он хотел видеть за своим столом, и указывал каждому, какую даму тот должен взять под руку. Я тоже получил такое приглашение, сопровождаемое именем г-жи Капгер, супруги тифлисского губернатора.
Это была одна из тех трех или четырех европейских дам, имена которых я не назвал выше из опасения уязвить их скромность, но, поскольку теперь речь идет уже не только о красоте, я называю ее имя, принадлежащее одной из самых остроумных и самых грациозных особ на свете.
Такое же приглашение, как и мне, было сделано Муане, но он, не зная дамы, которая была ему назначена, предоставил заботу проводить ее к столу другому кавалеру, а сам, заметив в углу князя Уцмиева, нашего бакинского знакомца, расположился вместе с ним за отдельным столом.
Около двух часов ночи все разъехались. Князь носит траур по своей матери, которую он горячо любил, и не устраивает никаких официальных приемов, кроме обязательных.
Покидая князя, я, несмотря на его настойчивые просьбы остаться до 6 января, то есть до Водосвятия, попрощался с ним, ибо у меня было твердое решение ехать на другой день утром.
Однако два обстоятельства помешали моему решению осуществиться.
Во-первых, всю ночь шел снег.
А во-вторых, Муане, вставший еще до рассвета, обдумывал рисунок, который должен был представлять зал князя Барятинского в ту минуту, когда часы бьют полночь и все пьют за счастливый Новый год и обнимаются.
Я подумал, что набросок, напоминающий об этом блистательном вступлении в 1859 год, доставит удовольствие князю и с удовольствием будет подарен ему Муане, а потому первый предложил остаться.
Муане, никогда не испытывавший большого восторга при мысли о поездке к Арарату, принял это предложение и продолжил свою работу.
В тот же день эта акварель была закончена, и двести оказавшихся в ее рамках персонажей были изображены там на своих местах.
Около десяти часов утра — а мы должны были уехать в полдень — явился полковник Давыдов, пришедший проститься с нами. Он с радостью узнал о нашем решении и одобрил его. Муане, желавший сделать свой рисунок более занимательным, нуждался в портретах его главных персонажей. Давыдов пообещал раздобыть эти портреты и увел с собой Муане, чтобы тот немедленно сделал зарисовку его жены.
Я, помнится, уже говорил, что г-жа Давыдова — это очаровательная и премилая княжна Орбелиани. Видя ее столь крошечной, легкой и блистательной, начинаешь думать, что колыбелью ей служило гнездо колибри.
Ну а я снова принялся за работу.
Воспользовавшись своим пребыванием в Тифлисе и комфортом, которым окружил меня гостеприимный Зубалов, — в том числе соседством любезного молодого миланца по имени Торрьяни, чей театральный баритон, отделенный от моей комнаты лишь одной перегородкой, убаюкивал меня своими мелодиями, — я успел описать часть моего путешествия и почерпнуть два-три романных сюжета из кавказских легенд и из совершенно недооцененных, на мой взгляд, сочинений Бестужева-Марлин- ского, у которого в годы царствования императора Николая никто не осмеливался находить талант, ибо, без сомнения, было непочтительно находить талант у человека, виновного в государственной измене.
Я постараюсь исправить во Франции это упущение со стороны России, что станет для меня одновременно и долгом, и счастьем.
Так что, ожидая Водосвятия, я проводил время в работе.
Попутно мне следует удостоверить, что, осмотрев в Тифлисе и его окрестностях почти все, я потрудился здесь едва ли не лучше, чем где-либо еще в своей жизни.
Времени для занятий у меня было тем более достаточно, что повар барона Фино, г-н Паоло Бергамаско, заболел и врач категорически запретил ему приближаться к кухонной печи. Тем самым нам было запрещено приближаться к консульскому столу.
Вследствие того же врачебного совета Фино и сам изгонялся из собственного дома в обеденные часы. Вместе с Муане, Калино и Торрьяни он столовался у одного француза, недавно открывшего на Театральной площади гостиницу и ресторан «Кавказ». Теперь настал его черед наносить мне визиты — в одиннадцать часов утра и в четыре часа пополудни.
Эти господа уходили завтракать или обедать, оставляя меня одного за работой, и присылали мне какое-нибудь блюдо со своего стола. Не тревожа меня, это блюдо вместе с ломтем хлеба и стаканом вина ставили на край моего письменного стола: я ел и пил, когда это приходило мне в голову — между двумя главами.
О, какое же прекрасное, какое восхитительное занятие — работа, когда из-за перемены места ты бываешь насильно разлучен с ней на протяжении двух или трех месяцев! Я подвергался многим лишениям во время путешествия; порой мне приходилось испытывать недостаток во всем, даже в хлебе, но все же самым трудным для меня лишением всегда была невозможность работать.
И потому теперь я с головой погрузился в литературные занятия, и дело дошло до того, что у меня не хватило бумаги — моей голубой французской бумаги большого формата, на которой я пишу вот уже двадцать лет.