Удельный князь

— У нас на Руси говорят, прямо ехать — живым не быть, направо ехать — женатым быть, налево ехать — богатым быть. Хочешь тайну поведаю, а ты меня за то отпустишь добром, хочешь мзды заплачу и за то ты меня опустишь, а хочешь, решим дело миром и оба уйдём богаты.

— Говоришь как китайский мудрец, урус. Ничего не понятно!

— Всё имеет свою цену, хан. Скажу тебе тайну, а ты не поверишь. Скажешь, лжа то. Где моя выгода?

— Какая выгода, урус? Опять голову дуришь! Ты в моей власти, и я буду решать, что с тобою делать. Тайну говори, мзду плати и делай, а делай так, чтобы мы богаты были, — Темник рассмеялся своей шутке.

— Можно и так, но тогда всего понемножку, — ответил я с серьёзным видом.

— Ай, урус. Ай, опять насмешил.

Ничего не ответив, отломил кусочек персикового щербета и медленно смакуя во рту нежный вкус, сделал крайне смятенный вид.

— Давай начистоту, я помогу тебе, ты мне.

— Боишься — не делай, делаешь — не бойся, — ответил хан старой монгольской мудростью.

— Сказывали люди, ты Чингизид?

— Верно. Мой род идёт от самого Орда-Ежена! — глаза у хана загорелись, он приосанился. — И тюмен сей, мой по праву крови, а потому, — хан замолчал, поняв, что сболтнул лишнее.

— Вот и я об том речь веду, — воспользовавшись моментом взял нить разговора в свои руки. — Узбек хан всюду своих слуг эмирами ставит. Сколь под Джучидами улусов да тюменов ныне осталось? А сколь царевичей он живота лишил? И сколь ещё лишит? — я смотрел прямо в глаза Берди.

— Не заговаривайся, урус! Хан Узбек велик. Пусть живет долгие лета! Да хранит его аллах и тэнгрии. За эти слова тебя будут варить живьём в котле с маслом, и азм буду подбрасывать кизяки в огонь.

— А-а-а, — отмахнулся я рукой, — ты не на диване, хан. Нету тута никого. Тем боле после твоего палача, я котёл с маслом за родниковую воду почитать буду. А слова говорю тебе верные. Хан Узбек порушил яссу великого Темучжина и посему не гурии в раю Эллаха будут его встречать. Нет. Душу отступника под Черный хребет утащит сам Йолдыг-Аза и веки вечные мучить станет!

Вот тут-то Берди пробрало, потому как никакой гость особенностей монгольской религии знать не может, тем более табуированных персоналий загробного мира. Золотая орда приняла ислам меньше пятнадцати лет назад, да и то номинально. Ведь религия со стороны верное средство укрепить власть казнив неугодных Джучидов. На Руси три века назад тоже самое провернул, великий князь Владимир.

Узбек медленно, но верно ковал из рыхлого феодального образования жесткое централизованное государства, где никто и никогда более не будет выбирать ханов на курултае общим голосованием. Рисковал я, нажимая на больную тему? Несомненно, но в разговоре с властными людьми главное ошеломить, держать нить разговора в своих руках. Подпустив загадочности в голос, продолжил:

— Дар у меня вещий, от бабки достался. Ведаю, что век Узбека царя недолог. Через одну весну покинет он этот мир, в день, когда зацветет вишня. И скажи великий хан, кто сядет на белый ковёр после него?

Берди очнулся после оцепенения и немного помедлив, ответил с выдохом:

— Тинибек.

— И это твоя первая ошибка, великий хан. Потому как следующим летом улус Чагатая постигнут страшные беды, на земли его придёт чёрная смерть и распадутся они, аки зипун у нищего на паперти на лоскуты малые, и что будет делать эмир эмиров? Разве упустит Узбек возможность оторвать кусок от владений старого недруга. И в поход он отошлёт?

— Своего старшего сына, — добавил за меня хан. — Ай, урус, это похоже на сказку для маленьких детей!

— Если то сказка, может неча сказывать её?

— Нет, урус, продолжай! — требовательно заявил хан. — Дослушать хочу.

— А слушать тама нечего, одно ведаю не сидеть Тинибеку на белом ковре. Зимой ко мне прибился тать из Нова-града, у нас они зовутся ушкуйниками. Был он бос да худой, аки жердь. Спас я его от смерти голодной. Кров дал, да работу справную. А за то, поведал он вот что. Бежал он из полона князя Елецкого, а до того был в Сарай ал-Джедиде и тама долгие лета в рабстве пребывал прежде, чем его на копи соляные определили. Как-то раз он ямы копал да навоз возил в персиковый сад. В тот, что при ханском дворце. Человек он к языкам способный и выучил не токмо тюркский, но и ваш язык, но о том помалкивал, — прихватив валяный урюк, я пережёвывал тот, сделав нерешительный вид, и, прервав рассказ, переспросил, — хан, ты хорошо подумал. Уверен, что хочешь узнать тайну? Учти, дороги назад не будет.

— Говори! Берди не боится глупых сказок шаманов.

— А то не сказки. На жаре его сморило, прикорнул он в густых кустах, а надсмотрщики позабыли про него. Очнулся же оттого, что разговорил услышал. А когда понял об чём речь, сидел ни жив ни мертв, даже дышать боялся.

Темник немного напрягся, вцепившись рукой в подол халата. А я продолжил:

— И вели тама речь об том, сколь эмиров готовы Тинибека живота лишить. Ясур-хан, Есун-Тува, Кутан-хан, Хаши-хан, Асутай-хан… Муж сие говорил, одетый в шелка да златые одежды. А вот слушала его, женщина. Та молчала, лишь головой кивала. Ни слова в ответ, вроде бы она ту не причём.

— Дальше, урус! — вскричал хан.

— Кто сей муж, он не ведает, а женщина была в возрасте и на правую ногу прихрамывала, на главе же у неё обруч одет, а в нём сапфир с голубиное яйцо. Когда же она из сада того вышла, нукеров вокруг появилось, аки пчел вокруг горшка меда.

— Змея! — зло выплюнул хан и надолго замолчал, задумавшись. — Посидишь у меня два лета. Прав будешь, отпущу. Обманешь, казню немедля. Проверю урус, настоящий ли ты шаман.

— Имеющий уши да услышит, имеющий глаза, да увидит. Хан ты так меня и не понял. Вот скажи, что тебе до Батбояра? Он ведь тебе козни строил да наушничал, добра меж вами не было. Ежели я его живота лишил, ты мне спасибо сказать должен.

Хан торжествующе улыбнулся:

— Я знал, урус, что это твоих рук дело. Знал! Какой же тать такое удумать мог?! Под воду и людей, и коней и добро прятать. Шайтан! Хорошо спрятал, долго искал. Гостей Воргольских опросили мои нукеры, а после наведались и в твой острожек. И знаешь, КОНЯЗ, где ты промашку ты дал. Смотри! — Берди торжествующе улыбнулся и кинул на стол пучок листов лавра. — Нашли захоронку то! Холопов беглых огнём жгли, и они на тебя показали, да сказывали кто ты таков на деле… Мистислав Сергеевич! — заявил Берди язвительно, при том цепко следя за выражением моего лица.

А мне стоило больших усилий его сохранить. Не от испуга, от радости. Ни хрена то он не знает! Потому как лаврушку и перец я лично спрятал. И ни одна живая душа не знает, где я пряности храню, а значит фарс можно продолжить. Берди тем временем упивался обличительной речью: