Депортация

– А вы не боитесь, что таким путем мы отучим детей от милосердия?

– Не боюсь. К милосердию не принуждают – так я ответил доктору Ахмади. Милосердие это стремление опекать и защищать, а не подчиняться и терпеть. Когда четырнадцать лет назад правительство намеревалось проложить дорогу через Леале Имо – что было?

– Леале Имо – это Холм Предков на острове Воталеву? – уточнил Секар.

– Да. Тогда, как вы помните, памятники утафоа еще не охранялись правительством, да и с защитой личных прав утафоа были проблемы…

– Еще бы я не помнил! Мой отец и старший брат стояли в живой цепи…

– И никто их к этому не принуждал, верно?

– Скорее уж наоборот. Мама опасалась, что будет драка с полицией…

– А мы в этой цепи познакомились, – Лайша толкнула Грендаля в бок, – помнишь?

– Ну, еще бы, – он подмигнул жене, – ты еще сказала «похоже, мы сейчас огребем».

– Ага! А ты ответил «спорим на пиво, что копы сдрейфят».

– Вот это интересно! – заявил репортер, – можно подробнее?

– Да ничего особенного. Мы проторчали почти сутки нос к носу с копами. Они кричали в свой мегафон «вы оказываете незаконное сопротивление полиции! мы вынуждены будем применить силу!». А мы кричали в свой мегафон «прочтите свои контракты, пока не вылетели с работы! это ничейная земля, и мы будем тут стоять до решения суда!». К вечеру второго дня приехал судебный пристав с бумагами, копы сели в катера и свалили. Вот так я проиграла пари и поила этого типа пивом.

– Но закуска была за мой счет, – напомнил Грендаль.

– В кабаке – за твой, а у меня дома ты потом слопал все, что было в холодильнике.

– Ой, много ли там было? Тощая курица и кусочек сыра.

– А яичница из четырех яиц на завтрак?

– Ну… я посчитал их вместе с курицей, для краткости. И вообще дело прошлое.

– А помнишь, как ты нашел эти пакгаузы?

– Я помню, что ты назвала их гробиками для динозавров.

– Какие пакгаузы? – поинтересовался репортер.

– Вы не заметили? Дом построен вокруг пакгауза. Соседние дома – тоже. На многих атоллах были военные базы и склады, а после революции всех иностранных военных отсюда выгнали. Те, конечно, забрали с собой все, что могли. Только голые бетонные коробки остались, и правительство стало их понемногу распродавать. А мы с Греном как раз решили жить вместе, и искали жилье подешевле. С деньгами у нас было, так сказать…

– Так и сказать: не было денег, – перебил Грендаль, – и тут я нашел объявление про эти пакгаузы. Отдавали их по 2000 фунтов, можно сказать, даром.

– Они и того не стоили, – заметила Лайша, – Четыре стены с дырками и без крыши.

– Крышу я сделал уже через неделю, – напомнил он.

– Ага, «сделал». Знаете, что он сделал? Подбил двух соседей, Ван Мина и Рохан Виджая, они тогда были такие же балбесы, как и он, и давай шакалить по окрестностям. Нашли разбитый самолет времен второй мировой, отволокли трактором на берег, раздраконили на части и поделили. Так что вместо крыши у нас было полкрыла и кусок фюзеляжа. Типа, мансарда с балконом. И трап вместо лестницы.

– Ладно тебе, нормально ведь получилось, – возразил Грендаль.

– Ну, да. Правда, первым же штормом нас чуть не сдуло оттуда в океан, а так нормально.

– Чуть не считается. А какой ветряк я сделал из пропеллера, помнишь?

– Еще бы! Иногда он так жужжал, что рыба в лагуне пугалась.

– Зато мы экономили на горючем для генератора. И вообще, разве плохо было?

– С тобой хорошо, Грен, – просто сказала она, – и тогда было хорошо, и сейчас.

– А почему вы мне про это не рассказывали? – обиженно спросил Иржи.

– А потому, что ты не спрашивал, – Лайша улыбнулась, – и, кстати, вот теперь тебе точно пора мыться и спать.

– Сейчас. Только дойду до 9 уровня и…

– Десять минут, договорились? – перебила она.

– Пятнадцать.

– Ладно, но ни минуты больше… Сен Секар, а вы это тоже предполагаете публиковать? Я имею в виду, то, про что мы сейчас говорили.

– Ну, вообще-то… – репортер замялся, – … Мне кажется, и ваше участие в защите Холма Предков и история вашей жизни здесь, с соседями разного этнического происхождения и, наверное, разной религии, так?

– Ну, разной, – согласилась она, – подумаешь, большое дело.

– О том и речь. Это очень важная деталь. Так что, если вы не сильно возражаете.

– Я-то не возражаю, – Лайша пожала плечами, – чего тут такого.

– Я тоже не возражаю, – сказал Грендаль, – хотя не понял, почему это важно.

– Важно вот почему. На обвинение в нетерпимости к чужим взглядам вы, сен Влков, ответили спикеру европейской комиссии: «ваша толерантность – это просто трусость». Ваши слова были истолкованы, как апология жесткой идеологической унификации.

– Скажите уж прямо: фашизма.

– В общем, да. А после всех ваших историй, об этом даже говорить смешно.

– Ладно, вы – пресса, вам лучше знать.

– Для уточнения вашей позиции я задам еще вопрос: рассказывая о свином буме, вы упомянули, что отец ребенка недостаточно тактично изложил свои претензии. А что это значит, и как он мог бы сделать это тактично?

– Он сказал примерно так: ислам учит, что свинья – нечистое животное с этим следует считаться, вы не вправе оскорблять мою веру. Он стал диктовать свободным людям, на что они имеют право, а на что – нет. Если бы он сказал: сын очень страдает из-за этого поросенка, и, если эта картинка для вас не принципиальна, то нельзя ли попросить ваших детей писать ручками с другой картинкой – реакция, наверное, была бы другой.

– Милосердие? – спросил репортер.

– Вроде того, – Грендаль пожал плечами, – В начале-то никто и не думал терроризировать мальчика этими поросятами. Моральный террор начался только в ответ на попытку принуждения. Когда к нам в гости заходит одна милая дама, вегетарианка, мы не ставим на стол мясо. Это не из уважения к вегетарианскому учению, а просто чтобы не обидеть человека из-за ерунды.