Депортация

– То есть, – сказал Секар, – если бы вегетарианцы потребовали прекратить употребление мясной пищи в общественных местах…

– … То я бы демонстративно жрал сосиски в центральном парке, – закончил Грендаль.

– А если бы они не потребовали, а попросили?

– Тогда я бы не обратил на это внимания. Каждый вправе агитировать за что хочет, в пределах допустимого Великой Хартией, но эта агитация не вызывает у меня отклика.

– Иначе говоря, вы готовы пойти на уступки обременительным для вас странностям индивида, но не общественной группы?

– Верно. Потому что каждому индивиду свойственны какие-нибудь странности, но в общественной деятельности они неуместны.

– Но в случае с Холмом Предков вы, тем не менее, пошли на уступки странностям религии аборигенов.

Грендаль сделал энергичное движение ладонью, будто отталкивал препятствие.

– Ничего подобного, сен Секар. Мы встали в живую цепь, чтобы защитить объективные права людей, которые по объективным же причинам не могли сделать это сами. Право на сохранение своих святилищ есть у каждого, какие тут странности? Религия ину-а-тано и ее святилище Леале Имо – не исключение. Великая Хартия одна для всех.

– А если бы правительство решило проложить шоссе на месте мусульманской мечети, вы, сен Влков, встали бы в живую цепь, как тогда?

– Нет. Но если бы мне, как судье, подали жалобу, я запретил бы разрушать мечеть.

– Уверен, так бы и было, – сказал Секар, – но вы не стали бы лично защищать святилище ислама, как защищали святилище ину-а-тано. Вы не считаете эти религии равными?

– Не считаю, – подтвердил Грендаль.

– А как же Хартия?

– При чем тут Хартия? Хартия требует прямых действий гражданина в трех случаях: если человек в опасности, если попирается правосудие и если узурпируется власть. Ошибочное разрушение чьих-то святилищ сюда не относится. Гражданин может вмешаться в такую ситуацию на свой риск, но он вовсе не обязан этого делать.

– Но разве Хартия не обязывает нас считать все религии равными?

– Нет. Она лишь говорит о равных религиозных правах. Каждый может практиковать любую религию, и никто не вправе мешать ему, если эта практика не нарушает ничьих прав. Но каждый может проявлять симпатию к одним религиям, и отвращение – к другим. Поэтому во время «свиного бума», суд постановил изъять плакаты «мусульмане, вон из страны», но не трогать плакаты «ислам – дерьмо, мусульмане – свиньи».

– Все равно это жестоко. Большинство мусульман не участвовали в беспорядках. Их-то за что так?

– Понимаю, им обидно, – задумчиво сказал Грендаль, – Мне кажется, их проблема в том, что они не осудили своих радикалов. Поступи они так, как наши индуисты в казусе со шлягером «аватара Кришны» или как наши католики в истории с папской энцикликой «о сатанинской природе евгеники» – проблем бы не было.

– Но наших католиков за это отлучили от церкви, – напомнил Секар, – не думаю, что им было приятно.

– Да, наверное, – согласился Грендаль, – но тут приходится делать выбор: быть гражданами или слугами церковного начальства. По-моему, они сделали правильный выбор. Теперь у них своя католическая церковь, со статутами утвержденными постановлением Верховного суда, и я не замечал, чтобы наши католики очень страдали от такого положения.

– Ну, не знаю, – возразил репортер, – Ведь Ватикан и Всемирный совет церквей не признали это постановление и добились резолюции Объединенных Наций о произволе с церковным имуществом.

– Подумаешь, ООН. За 20 лет эти клоуны не выполнили ни одной своей резолюции.

– Я могу это привести эти ваши слова в репортаже, сен Влков?

– Конечно, а чего церемониться? Пока в ООН имеют право голоса торговцы кокаином, сексуальные маньяки, фанатики, террористы и людоеды, она не может претендовать на международный авторитет. Я так прямо и сказал их эмиссару.

– Представляю, что там было, – заметил Секар, шлепая по клавиатуре, – а вы знаете, председатель Всемирного совета церквей назвал Великую Хартию «новой опасной и агрессивной религией».

– Что, правда? – спросил Грендаль, – хотя, я не удивлен. Когда огласили постановление о депортации их миссии, их представитель кричал, что Конфедерация во власти сатанистов. Сатанисты – это, кажется, тоже религия. Вы не в курсе?

– Не знаю, сен Влков. Наверное, да, ведь про сатану вроде бы написано в библии.

– Вот и я не знаю… Сен Секар, это конечно ваше дело, но вы не опоздаете на встречу с Джеллой? У вас мощная машина, спора нет, но до Акорера почти тысяча километров.

– Уф! Постараюсь не опоздать. У меня еще последний вопрос: вы сами религиозны?

– Я? Ну, мне кажется, что-то такое есть, но чем оно может быть – понятия не имею.

– Можно так и записать?

– Можно. Почему бы и нет.