Депортация

– Но, сен Влков, – перебил репортер, – политику ассимиляции никак нельзя назвать безупречной. Почему было не позволить им жить в резервациях, как они привыкли?

– Вы сами-то поняли, что сказали? – вмешалась Лайша, – средняя продолжительность жизни в резервациях была тридцать лет, а каждый десятый ребенок до года не доживал! А ведь аборигены – такие же люди, как европейцы, индокитайцы или англосаксы.

– И такие же граждане Конфедерации, как все мы, – добавил Грендаль.

– Они становятся такими же, как мы – уточнил Секар, – но при этом их культура исчезает.

– Что?! – возмущенно воскликнул Иржи, – Ато утафоа иинэ ла каа то ируо аноотари!

– Э… – смущенно протянул репортер, – а что это было?

Мальчик снисходительно фыркнул и перевел:

– Народ утафоа не исчезнет, пока светят луна и солнце. Культура не чья-то, а наша общая! Как небо или океан.

– Молодец! – сказала Лайша, потрепав сына по голове.

– Эитона-тона раа ле, – согласился Грендаль.

Секар чуть не уронил чашку.

– Что вы сказали, сен Влков?

– Я сказал: «вот слова настоящего человека». Это серьезная похвала.

– А откуда вы знаете язык аборигенов?

– Это второй официальный язык Конфедерации.

– Я знаю. Но мне казалось, это просто формальность…

– Ничего подобного. Он восемь лет как введен в школьную программу. Лайша и я выучили его вместе с Иржи, только и всего. Кстати, очень красивый язык.

– Сдаюсь, сен Влков! Проблема культуры аборигенов снимается.

– Пока еще не снимается. Есть проблема сохранения особых ремесел и изящных искусств, связанных с бытом. Не так просто включить самобытные поселки утафоа в современный субурб… Но мы несколько уклонились от темы, да?

– Да, действительно… Мы говорили о патриархальных семьях в другом смысле. Я имею в виду, что у их детей нет той проблемы, которая была у детей аборигенов.

– Как же нет? – возразил Грендаль, – проблема та же самая. Дети из патриархальных семей не умеют жить в той информационной обстановке, которая есть в техногенном обществе. Вы сами говорили: для выходца из патриархального круга чей-то внешний вид – это как удар по лицу. Ребенок с патриархальным воспитанием приходит в школу – и с порога получает как бы серию пощечин. Теперь вернемся к тому пункту Великой Хартии…

– Подождите, не так быстро! – взмолился Секар, – что бы ни было написано в этом пункте, основа Великой Хартии в том, что никто не может совершать произвольное насилие над человеком!

– Произвольное объективное насилие, – уточнил Грендаль.

– А ударить по лицу – это не объективное насилие?

– Ударить по лицу – это объективное насилие. А действие, которое только для данного конкретного человека все равно, что удар по лицу – нет. Объяснить подробнее?

Секар кивнул головой, не отрываясь от ноутбука. Его пальцы летали по клавиатуре.

– Я объясню так, как объясняли мне, – сказал Грендаль, – возьмем индивида, который испытывает страдания, если кто-то наступил на его тень. В некоторых племенах тень считается частью организма, так что пример жизненный. Что нам теперь, исходить из этого обычая и защищать человеческую тень так же, как тело?

– Это неудачный пример, – сказал репортер, – какое-то вздорное суеверие…

– Именно поэтому пример удачный. Действия объективно не затрагивают тело человека, но он приравнивает их к физическому насилию. Чтобы учесть такие суеверия, придется урезать свободу передвижения людей, совершить над ними объективное насилие.

– Ладно, пусть будет ваш пример. Конечно, специально защищать тень – это вздор, но, с другой стороны, специально наступать на тень человека, который придает этому значение, как-то нехорошо. А как отмечал доктор Ахмади в своем выступлении…

– Ну, конечно. Этого поросенка раздули до размеров слона.

– Почти что, – согласился репортер, – где-то метра три в диаметре.

– Нет, сен Секар, я имею в виду первого поросенка, с которого все началось.

– Боюсь, я не совсем в курсе, сен Влков…

– Сейчас расскажу. Все началось в школе. Одна семья попросила учителя запретить в классе, где учился их ребенок, авторучки с изображением поросенка из популярного мультфильма. Они были мусульмане, а у них особые табу в отношении свиньи. Учитель сказал, что такие вещи находятся в компетенции родителей. Тогда отец ребенка поднял вопрос о поросенке на родительском собрании, но сделал это недостаточно тактично. В результате ему пригрозили полицией, а об инциденте стало известно всем школьникам. Через несколько дней остальные дети пришли в классе в футболках с большим рисунком того же поросенка, да еще наклеили стикеры с тем же поросенком на все, что можно. У ребенка-мусульманина случилась истерика, а мусульманская община обратились в суд с заявлением об истязании и дискриминации. Суд опросил учителей и школьников, но не обнаружил объективных действий, которые могли бы так квалифицироваться. Разумеется, суд доставил неудобства детям и их родителям, что и вызвало, по выражению прессы «свиной бум». Пиком, как вы знаете, стали огромные резиновые свиньи, надутые гелием – многие жители подняли их над своими домами, кафе и лавками накануне Хэллоуина.

– Из-за чего и произошли стычки, потребовавшие вмешательства полиции, – добавил Секар, – разумно ли было доводить до этого?

– Разумно ли с чьей стороны? – спросил Грендаль.

– Я имею в виду, может, лучше было пощадить чувства этого мальчика и уступить в такой мелочи, как детские авторучки? Свет что ли клином сошелся на этом поросенке?

– Авторучки – детские, а проблема – взрослая. Свет всегда сходится клином на какой-то мелочи: картинках, футболках, воздушных шариках. Из этих мелочей складывается наша свобода. Мы учим детей быть свободными именно на таких мелочах. Я прочел в одной старой книжке: свобода – это возможность открыто делать то, что кому-то не нравится. По-моему, очень правильная мысль.