Депортация

– Ага, – сказал репортер, – я попробую сформулировать. Значит, возможность навязать окружающим свою мораль, так же опасна, как частное владение атомной бомбой?

– Грен, ты этого не говорил, – вмешалась бдительная Лайша, подливая всем чая.

– Я помню, милая. Хотя, то, что сказал сен Секар, кажется мне правильным.

– Просто я хотел перейти к вопросу о мере наказания, – пояснил репортер, – ведь, если смотреть практически, то патриархально настроенные граждане всего лишь нахулиганили в нескольких магазинах, клубах и кинотеатрах. Обычно за это бывает штраф и небольшой срок лишения свободы, ведь так?

– Именно так, – подтвердил Грендаль, – но их преступление состояло не в хулиганстве, а в попытке запугать граждан и навязать правительству представления своей социальной группы. А как это называется, знает даже ребенок.

– Это называется «тирания» и карается высшей мерой гуманитарной самозащиты

И пояснил свои слова недвусмысленным жестом, завязав узел воображаемой веревки.

– Ого! – изумился Секар, – откуда такие познания?

– Будто вы в школе не учились, – в свою очередь, изумился мальчик.

– Не знал, что теперь этому учат в школе…

– И правильно делают, что учат, – вмешалась Лайша, – мы в свое время нахлебались всяких там высших интересов нации, и нечего нашим детям наступать на эти грабли.

– К счастью, Великая Хартия позволяет заменить смертную казнь депортацией, – разрядил обстановку Грендаль, – мне бы очень не хотелось приговаривать девятнадцать человек к лишению жизни.

– А если бы не существовало такой альтернативы, как депортация? – спросил репортер.

– Эта альтернатива придумана еще древними эллинами. Мало ли по каким путям могла бы пойти история? Это беллетристика, а у нас – реальность.

– Хорошо, сен Влков, давайте вернемся к реальности. Как вы прокомментируете заявление представителя Human Rights Watch о том, что в Конфедерации создана – цитирую по памяти – «обстановка тотального глумления над идеалами религиозно-культурных общин, чья мораль и чьи взгляды отличаются от правительственных»?

– О реальности, так о реальности, – согласился Грендаль, – давайте мысленно перенесемся на какой-нибудь из ближайших крупных островов. Ну, например, Нукуалофа. И заглянем в первое попавшееся открытое кафе у берега океана. Что мы увидим?

– Ничего особенного, – предположил репортер, – люди кушают, пьют напитки, или там…

– Мы увидим, – перебил Грендаль, – совершенно разных людей, отдыхающих согласно своему вкусу, но при этом соблюдающих необходимый минимум общих правил. Кто-то может сидеть там во фраке, кто-то – в купальнике, кто-то – в лава-лава, а кто-то – вообще голым. Это – личное дело каждого. Но никто не вправе ломать мебель или нападать на других посетителей и каждый должен платить за то, что съел и выпил. Это так, верно?

– При этом, конечно, одним людям может не нравиться внешний вид или стиль поведения других. К примеру, пуританина будут смущать раздетые натуралисты, натуралистам не понравятся мусульмане, закутанные с ног до головы в темную ткань, а мусульманам будет неприятно, что у большинства женщин открыты лица, а у многих – и другие части тела.

Каждый может поспорить с другим о вкусах и приличиях, но другой вправе остаться при своем мнении и даже вообще отказаться обсуждать эту тему, если ему не интересно. Но никто не должен навязывать свой вкус другому. Если пуританин начнет силой натягивать на натуралиста костюм, а тот начнет сдирать с пуританина одежду, то будет черт те что.

– Все так, – согласился Секар, но что, если кого-то так оскорбляет внешний вид другого, как если бы тот ударил его по лицу? Не лучше ли пойти на некоторые компромиссы?

– Не лучше, – ответил Грендаль, – граждане не обязаны терпеть неудобства из-за чьих-то неврозов, а нервного гражданина никто не заставляет бывать в общественных местах

– Это если речь идет о пляже, – возразил репортер, – а как на счет места работы или учебы?

– Там надо работать или учиться, а не глазеть на коллег, – отрезал Грендаль, – и вообще, как сказал Ганди, пусть каждый занимается своими делами и предоставит другим заниматься своими. Иначе никакое социального регулирование не поможет… Иржи, если ты намерен и дальше играть в doom, то или иди на второй этаж, или убавь звук.

Мальчик обиженно фыркнул и повернул тюнер, так что грохот пулеметных очередей ослаб примерно до уровня треска цикады.

– Вообще-то тебе пора спать, – заметила Лайша.

– Но ма, я тоже хочу послушать.

– А ты не боишься проспать завтрак? Учти, трое одного не ждут.

– Я поставлю будильник.

– Ладно, но я тебя предупредила.

– Кстати, о детях, – сказал репортер, – родители вправе воспитывать детей в той системе ценностей, которую считают правильной. Это записано в Великой Хартии.

– Сейчас посмотрим, – Грендаль встал и снял с полки тоненькую книжку, – так, вот тут у нас про семью… Ага, читаю. «Частные лица, на чьем иждивении дети находятся в силу родства, вправе свободно выбирать этическую систему для их воспитания, но лишь такую, какая не обрекает детей на заведомые страдания и не противоречит общей безопасности».

Извините, но деятельность судьи требует педантичности. Вы, сен Секар, сказали неточно.

– Не могу сказать, сен Влков, что мне полностью понятно то, что вы сейчас прочли.

– На самом деле, этот пункт очень прост для понимания, – заметил Грендаль, – мне его объясняли на примере истории с аборигенами-островитянами. Всего четверть века назад большинство из них вынуждены были жить в резервациях. Не потому, что их кто-то не выпускал, а потому, что они понятия не имели о том, как жить в техногенной обстановке. В лучшем случае они сразу попадали в полицию за мелкие кражи – они ведь понятия не имели о частной собственности. Хуже то, что они ничего не знали о дорожном движении, электричестве, бытовой химии… Обычные предметы, среди которых мы спокойно живем с самого детства, становились для аборигенов-островитян убийцами…