Депортация

На оконечности пирса, между двумя габаритными маячками, уперев руки в бока, стояла Лайша собственной персоной. На ней были шорты и майка, имевшие когда-то белый цвет, а сейчас – пятнисто-сиреневые от фруктовых пятен. До образца калабрийской фермерши она не дотягивала по объему груди и бедер, да и высшее образование было тут некстати. Но, если уж Лайша решала войти в эту роль, то такие мелочи никак не могли ей помешать.

– Ужас! – заявила она, окинув мужа насмешливым взглядом ярко-зеленых глаз – Щеки впалые, лицо зеленое. Что, черт возьми, ты ел в этой варварской Европе? Срочно за стол!

– Уф, – Грендаль обнял ее, зарывшись лицом в жесткие волосы цвета темной бронзы, – За стол это здорово. Если мне еще нальют стаканчик граппы…

– Нальют, когда ты примешь душ и бросишь тряпки в стиральную машину. Похоже, ты собрал всю пыль с этого грязного континента.

– Ничего подобного, – возразил он, – там осталось предостаточно.

– Тогда я рада. Европейцам не придется менять свои привычки. А сейчас марш в душ.

– Опять смотрела мультик про этих дурацких белых медведей? – спросил он, почесав ее за ухом.

– Они не белые медведи, а панды, – пробурчала она, не открывая глаз.

– Ты уверена, что это меняет дело?

– Меняет. Они не дурацкие, а прикольные, – она все-таки открыла глаза, – Ой, па, а ты когда приехал?

– Минут десять назад. Милая, тебе не кажется, что в детской тебе было бы удобнее спать, чем здесь? Мы ведь будем шуметь и все такое…

– Шумите, – великодушно разрешила она, поворачиваясь на другой бок, – мне не мешает. А в детской мне скучно.

– Да что ты, в самом деле, – вмешалась Лайша, – пусть девочка спит, где ей удобнее, какая разница. И вообще садись за стол. Я тебе налила айн-топф, его надо есть горячим.

– Айн – что?

– Айн-топф. Суп такой баварский.

– А-а, – сказал он, подходя к столу, – пахнет вкусно.

– Вот и ешь уже, – сказала Лайша, – и, кстати, выкладывай, что там было? По ТВ это походило на цирк шапито. Я ничего не поняла и выключила.

– Я тоже не понял, – ответил он, проглотив первую ложку супа, – надо было ехать Джелле или Макрину. Или, хотя бы, Ашуру. В конце концов, это они судьи по рейтингу, а я – по жребию. Вот и объясняли бы…

– А Макрин вчера звонил и говорил: правильно, мол, что тебя отправили.

– Что еще говорил?

– Говорил, они твои дела на завтра расписали между собой, так что у тебя выходной. Как бы, подарок от коллег.

– Очень мило с их стороны, – буркнул Грендаль с набитым ртом.

– Не ворчи, Грен.

– Я и не думал ворчать, – возразил он, – кстати, где граппа?

– Слева от тебя в пластиковой бутылке.

– А, вижу, – он наполнил рюмку и демонстративно облизнулся.

– Па, что такое «фашист»? – спросил Иржи.

– А в энциклопедии лень посмотреть?

– Ага, там написано, что фашисты – преступники, они создали государство, запретили оценивать администрацию, и убивали всех, кто хотел регулировать общество иначе, чем они. А еще они устроили войну, хотя на них никто не нападал.

– Ну, в общих чертах, правильно написано.

– Па, а почему тогда в «Europe monitor daily» написали, что ты – фашист?

– Угораздило же тебя с этим жребием. Придется объяснять ребенку про фашистов.

Грендаль пожал плечами, отхлебнул чуть-чуть водки и спросил:

– Иржи, ты ведь знаешь, из-за чего я летал в Страсбург?

– Потому что ты выгнал из страны каких-то пидорасов, а другие пидорасы из-за этого подняли крик.

Лайша всплеснула руками:

– Эй, от кого ты услышал это слово?

– От тебя, ма, – невозмутимо ответил мальчик, – ты так объясняла дяде Ван Мину. А кто такие пидорасы?

– Это те, кто из сексуальной ориентации делает политику, – вмешался Грендаль, – но давай-ка сперва разберемся с фашистами. Во-первых, решение о депортации принял не я один, а коллегия верховных судей, выбранная на этот год. Ты ведь знаешь как…

– Знаю, – перебил Иржи, – это же в первом классе проходят.

– Вот и молодец. А теперь распечатай-ка газету, где написано, что я – фашист.

Иржи несколько раз щелкнул мышкой. Из принтера выползло несколько листов. На первом был яркий заголовок:

«Шокирующие заявления инквизитора Меганезии». Ниже была Фотография Грендаля и комментарий к ней: «Впервые в истории трибуна евросоюза предоставлена фашисту» сказал Нурали Абу Салих, комиссар совета Европы по правам человека».

Дальше шел текст, в котором фрагменты прямой речи Грендаля были выделены жирным курсивом. Подборка была впечатляющая – журналисты хорошо поработали ножницами.

«Великая Хартия выше всех моральных авторитетов и всех религий со всей их историей»

«Мы вправе подвергнуть моральному террору любую группу лиц с особыми обычаями»

«Если каким-то людям не по нраву наши порядки – пусть убираются из страны»

«Никаких компромиссов. Суд выносит постановление, а полиция должна его исполнить»

«Ваша демократия – декоративный платочек, скрывающий ошейник раба на вашей шее»

«Вас поставит на колени любой знающий, что ваша толерантность – это просто трусость»

«Правительство не вправе позволять себе такие излишества, как совесть и милосердие»

«Мы содержим эффективный военный корпус, чтобы он применял оружие без колебаний»

– Ничего себе, – заметила Лайша, заглядывая ему через плечо, – хорошо еще, тебя только фашистом обозвали, а не каннибалом, например. На каннибала это вполне тянет. Грен, ты что, правда, вот так и говорил?

– Да нет же, Лайша… В смысле, я действительно это говорил, но не просто так. Все это было в тему. А здесь из меня нарезку сделали. Типа китайской лапши. Вот, черти…