Депортация

Рикша убедился, что пассажиры пристегнулись, захлопнул обтекатель и пробурчал что-то в микрофон. Потом включил взлетные огни и сразу следом – турбину. Авиетка пробежала сотню метров по воде и круто взмыла в воздух. Некоторое время Грендаль смотрел вниз, на океан, усеянный россыпями ярких разноцветных огней – кругом проходили морские трассы и зоны лова рыбы или планктона. В какой-то момент он потерял границу между океаном и звездным небом, и нечувствительно задремал на два часа – до самой посадки в лагуне Тераруа. Рикша подрулил к одному из пирсов, парочка сошла, а на заднее сидение залез дедушка лет 80, по виду – чистокровный утафоа.

– До Рагаиу, – проворчал он.

– Через Сонфао, – ответил рикша, – двадцать фунтов.

– Пятнадцать, – сказал дедушка

– Семнадцать, – скинул рикша.

Дедушка кивнул, не торопясь, отсчитал купюры, передал их рикше и начал флегматично набивать табаком-самосадом длинную украшенную затейливой резьбой трубку.

Авиетка развернулась к горловине лагуны и снова взмыла в воздух.

Через десять минут по салону поплыли клубы ароматного дыма. Пилот пару раз чихнул и приоткрыл посильнее вентиляционные жалюзи. Вообще-то курить тут не полагалось, но в Меганезии было не принято делать замечания старикам по такому мелкому поводу.

– Хай, дорогая!

– Алоха! Ты где?

– Милях в ста к зюйду. Через полчаса приводнюсь.

– OK. Иржи встретит тебя на боте. Есть хочешь?

– Чертовски!

– Это хорошо. Люблю тебя кормить.

– А я вообще тебя люблю.

– Я тебя тоже. Жду – целую.

– Жена? – осведомился дедушка с заднего сидения.

– Да.

– Красивая?

– Очень, – ответил Грендаль. Он придерживался твердого убеждения, что Лайша – самая красивая женщина, по крайней мере, в пределах нашей галактики.

– Детей много?

Грендаль молча показал два пальца.

– Уах! – возмутился дедушка, – никуда не годится. Сильный мужчина, красивая женщина, надо делать много детей. Кто будет жить под Луной, если вы такие ленивые?

– Мы работаем над этим, – дипломатично ответил Грендаль.

Старый утафоа пробурчал что-то и отвернулся к окну. Видимо, такой ответ не развеял его опасений по поводу численности будущего поколения.

Через некоторое время вдалеке появились мерцающее пятно света: в маленьком Сонфао-сити бурлила ночная жизнь. Вскоре стали видны огоньки домов вдоль берега и желтые точки мачтовых фонарей на рыбацких проа, промышляющих вокруг атолла. А потом запищал мобильник.

– Привет, па! Два румба к зюйду это твой прожектор?

– Привет, Иржи. Думаю, да, вроде рядом никто не летит.

– Ага! Я уже в лагуне, сейчас зажгу красный фейер.

Секунд 15 – и почти посреди лагуны вспыхнула ярчайшая алая звездочка. Грендаль тронул рикшу за плечо и показал туда пальцем.

– Встречают? – спросил тот, слегка сдвинув наушники.

– Да. Сын.

– О! Сколько ему?

– Тринадцать.

– Вы разрешаете парнишке ночью одному водить бот в океане?

– И хорошо! – встрял дедушка, – я с десяти лет ходил по ночам между атоллами.

– Это хорошо для утафоа, – возразил пилот, – у вас моряцкий навык в генетике.

Дедушка ехидно хмыкнул

– Сказал научное слово и думаешь, все объяснил?

– Лагуна, все же, не открытый океан, – заметил Грендаль.

Авиетка чиркнула поплавками по воде, описала длинную дугу и закачалась на слабой волне в сотне метров от маленького бота. Пилот откинул обтекатель.

– Счастливо!

– Удачи в небе! – ответил Грендаль, вылез из кабины на правый поплавок, а оттуда перепрыгнул в бот, уже успевший подойти вплотную к ним.

Иржи с серьезным видом сидел за штурвалом. Худощавый, смуглый, он был бы похож на аборигена, если бы не рыжие волосы, зеленые глаза и характерные веснушки, которые не мог до конца скрыть даже загар.

– Они задолбали, да, па? – спросил он, разворачивая бот к дальнему пирсу.

– Кто? – спросил Грендаль.

– Ну эти, – мальчик покрутил левой рукой в воздухе, – западные оффи. Наш препод по экостории говорит: они – козлы и всегда были козлы. Как юро и янки при них живут?

– Он так и говорит?

– Ну, не совсем, но по ходу так. А что, неправда?

– Как тебе сказать, – Грендаль почесал в затылке, – конечно, политики там гниловатые. Но люди как-то привыкли. Живут себе, а этих воспринимают как привычную неприятность. А как у нас тут?

– Нормально. Мы с Саби вчера на ветряке турбину поменяли. Пока ма была на работе.

– Ты что, таскал Саби на мачту? Ты вообще понимаешь, что она еще маленькая?

– А что? Она сама захотела, а я виноват да?

– Страховочные пояса хоть надевали?

– Спрашиваешь… Только ма все равно ругалась.

Они уже приближались к дому. Сам дом, как обычно в меганезийском субурбе, состоял в основном из террас, балконов и навесов. Только в глубине была железобетонная коробка, обвитая деревянной лестницей и накрытая пластиковой крышей в форме расправившей крылья бабочки. У бабочки был хоботок, точнее – шланг, опущенный в бассейн: крыша служила конденсационным водосборником и солнечной батареей. По бокам торчали: мачта ветряка – генератора, штанга со спутниковой тарелкой – антенной и кронштейны с баками локального водопровода. Такая автономность жилья была здесь обычным делом. Многие даже топливный спирт гнали на заднем дворе, из перебродивших водорослей. Влковы предпочитали покупать не только горючее, но и рыбу, на рынке в сити, отчего слыли на Сонафо людьми не особо хозяйственными. Ладно – спирт, но что за каприз – покупать рыбу, когда ее полно в океане? А вот фруктовый сад Влковых был предметом некоторой зависти соседей. Почему, спрашивается, у них растут не только обычные местные штуки вроде тыкв и бананов, но даже виноград, из которого получается отличнейшая водка-граппа? Никто не верил, что это только следствие агроинженерной профессии Лайши, и связывали ее талант с италийским происхождением. Все, мол, дело в генах… От фасадной террасы к океану спускалась широкая лестница, проходящая через еще один навес на пирс. Под навесом стоял обычный набор: дешевая авиетка и маленький внедорожник. У пирса был пришвартован проа – не солидный, рыболовный с лебедкой для трала, как у большинства, а легкий, спортивный. Баловство, одним словом.