По местам стоять

А в это самое время старшина группы ВТМ смакуя под шоколадку и апельсин молдавский коньячок «Белый аист», набивал своему подгодку и земляку Капто наколку. Услышав прерывистый рёв сигнала аварийной тревоги, он бросил всё и схватив спасательный жилет перескакивая через две ступеньки по крутым трапам выскочил на верхнюю палубу. В машином отделение по причине всеобщего похуизма загорелся дизель-генератор. Аварийная система пожаротушения почему-то не сработала, надо было лезть в машину и тушить его вручную. Тушить вручную его Лёха не собирался — не положено по сроку службы. Забросили туда молодых матросов из кормовой аварийной партии — набираться боевого опыта.

«Жить захотят — потушат», — задраивая за ними дверь, философически заметил командир кормовой аварийной партии лейтенант Мордасов.

И действительно — потушили. Что-то значит неуёмная жажда жизни. Корабль продолжал оправдывать своё название плавучей катастрофы. После очередной славной победы советского ообраза жизни, над проклятым загниващим империализмом, гда такого бардака на флоте не могло быть в принципе, Лёха Дигавцов вернулся к своему прерванному занятию- нанесению наколки. Набить татуировку впоходных условиях было довольно сложно. Сначала надо было придумать и нарисовать на листке бумаги рисунок. Потом скопировать его шариковой ручкой на другой листок. Листок мочиться водой и прикладывается к телу. Мокрый рисунок переноситься на кожу, подправляется и можно набивать. Машинок не было и поэтому набивали иголками с прикрученными к спичке и черной тушью. Довольно болезненный процесс. Абсцесса не было, но воспаление иногда выводило матроса со строя на неделю и потому Лёха набивал наколку в два приёма. Сначала пробивал одной иголкой контур с буквами и цифрами, а потом через дней десять, уже двумя, а то и тремя иголками тот контур затушевывал. Очень ответственный и сложный процесс. Наколка набивалась на всю жизнь и ошибаться нельзя было ни в коем случае. Чтобы не было так больно в клиента вливался стакан шила или флакон лосьона «Свежесть». Сам Лёха во время процесса никогда не пил. После — да, во время — нет.

Он окончил набивать контур рисунка и закурив внимательно осмотрел свою работу. На фоне земного шара — корабль, под ними роза ветров, вверху военно-морской флаг, внизу ленточка с годами службы и названием корабля.

— Ну всё, все бляди будут твои. Нравиться? — спросил он у Капто.

— Пока не очень, — неопределённо ответил Капто.

— Одевайся. Через неделю будет лучше. А пока смачивай на ночь наколку мочей.

Когда Капто ушел Леха стал нигрывать на гитаре песню за генералов песчаных карьеров. В своё время он закончил музыкальную школу по классу баяна и играл на соло гитаре в ансамбле, котрый они организовали в училище. Играть на службе в ансамбле Суханова он категорически отказался и, если брал в руки гитару, то только ради собственного удовольствия. Когда Лёха дошёл до куплета в котором кто-то ласкал детей своих, а кто-то голодал и есть просил в дверь кубрика постучали.

— Входи, не заперто.

— Можно войти? — в сунулась в приоткрытую дверь хитрая морда мичмана Савельева.

— Если припёрся — входи, — буркнул Лёва, который откровенно недолюбливал этого судука.

Неприязнь была взаимной и тянулась с флотского экипажа, когда его молодого матроса Лёху Дигавцова пытался завербовать мичман Савельев — сначала в школу мичманов и прапорщиков, а когда с этим ничего не вышло — в стукачи. Когда у него и с тем дерьмом ничего не вышло, стал грозить всеми карами небесными. Лёха послал его нахуйи забыл о его существовании. И вот это дерьмо всплыло на «Березине» и не где-нибудь, а в комаде ВТМ. Своей сволочной натуры сундук до поры, до времени не проявлял, но политрук Полянин шепнул Лёхе по секрету, что Савельев собирает на него компромат. Эта новость симпатии к судуку не добавила.

— Ты чего припёрся? — буркнул Лёха.

— По поводу аварии; на комсомольское собрание комсорг Мордасов собирает всех комсомольцев, — приказано было тебя оповестить персонально.

— Оповестил? Ну и пошёл нахуй отсюда.

— Когда-нибудь ты ответишь за оскорбления.

Ни говоря, ни слова Лёха дотянулся до прогара и запустил им в Савельева. Сундук, который уже не раз получал прогаром по ебальнику, в этот раз оказался более проворным и успел смыться. Запущенный ботинок-прогар попал в закрывающуюся дверь. Лёха выругался, нехотя поднялся с баночки, обулся и пошел в красный уголок, где обычно и проходили комсомольские собрания личного состава корабля ККС «Березина». Там уже собрались почти все комсомольцы. Среди матросов было несколько мичманов и офицеров, которые ещё не доросли до партии. Председательствовал Мордасов, протокол вёл служившей в ОСНАЗе старший матрос молдаванин Блендер. Он подавал большие надежды и готовился после схода годков одеть погоны старшины второго ранга. Главное не служить, а прислуживаться. Многие гарсунщики, блистательно освоив эти навыки, ушли домой такими старшинами.

Лёха прошёл в конец помещения и присел на край баночки возле своих годков играющих в карты. Играли в сечку на сигареты и спирт. Банковал Митя Матенков. Лёха встряв в игру поставив пару болгарских сигарет «Вега», которыми расплатился с ним Капто. По странной случайности такие же сигареты были и на складе у старпома. Но эти сигареты были не с того склада. Их выменяли на какие-то подделки у болгарских подводников, которые получали воду у ККС «Березина». Во время обыска несколько пачек нашли в матросских рундуках и не смотря на то, что матросами был дан исчерпывающий ответ о их происхождении, старпом их реквизировал. Видимо он был твёрдо уверен, что матросы должны были курить только сигареты «Черноморские» или «Памир», редкий даже по советским временам мусор. Лёха, который не участвовал в том обмене, свои сигареты держал в шхере о которой никто не знал и они у него сохранились в целости и сохранности. И когда он их курил на баке или на юте — все знали, что он их получил от матросов, которым набивал татуировки. Поэтому поставив их на кон, он ничем не рисковал.

А в это время Мордасов решив, что больле ждать некого, позвонил в колокольчик и прокашлявшись громко сказал:

— Внимание товарищи комсомольцы. На повестке дня сегодняшнего комсомольского собрания два вопроса. Первый — это пожар в машином отделение и второй — разное. Какие будут предложения?

— Открыть собрание, — подсуетился Блендер.

— Поступило предложение открть собрание. Другие предложения будут. Нет? Голосуем. Кто за то, чтобы открыть собрание? Раз два, три, — начал подсчитывать голоса Мордасов, — пятнадцать, тридцать пять, шесть, девяносто. Кто против? Воздержался. Большинство проголосовало за, чтобы открыть собрание. Итак, разрешите собрание комсомольцев корабля комплексного снабжения «Березина» считать открытым. Слово предоставляется комсомольцу Лупашину. Прошу.

— Мы комсомольцы, молодые моряки, находясь на передних рубежах холодной войны, во вражеских водах Средиземного моря, на боевой службе — все, как один с честью и достоинством несём трудную, но почетную обязаность по защите своего социалистического Отечества. Нам доверенно современное ядерное оружие и рисковать им мы не имеем права. Поэтому я прямолинейно, как комсомолец у комсомольцев спрашиваю, какой долбоёб виноват в том, дизель генератор пошёл вразнос и загорелся? Ему лучше самому встать и во всём признаться. Обещаю, что наказания строгого не последует.

— А что ему будет? — поинтересовался кто-то из группы матросов.

— Его переведут из БЧ-5 в боцкоманду и он будет вечным дневальным по гальюнам или в дисбат. Так что есть тут желающие сознаться или как?

— Тут вам не там… С нахрапа на кукен квак — не получиться. Подумать надо… Всё взвесить, — задумчиво сказал Матенков.