По местам стоять

— Я больше слушаю Битлов, «Машину времени» и Высоцкого.

— Нуууу, ты лейтетнант вообще продвинутый в мире искусства. Вот и занимайся. Не всё же вам с Лупашиным пьянствовать. Всё понятно?

— Так точно. Разрешите идти?

— Свободен. Это касается всех, кроме старпома. Гена останься.

Когда все офицеры вышли из кают-компании, командир достал со своего портфеля початую бытылку пшеничной водки и завернутые в газету бутерброды. Выплеснув с брезгливой гримасой на палубу чай из стаканов, он разлил по ним водку.

— Давай Гена выпьем. Что-то устал я сегодня.

— За что будем пить, командир?

— За то, за что пьют все моряки… За тех кто в море.

Выпили. Закусили. Налили ещё.

— За что выпьем?

— Лучше бы нам сейчас выпить за неё, за госпожу Удачу. Нам она на боевой очень пригодиться.

— Согласен с такими молодыми лейтенантами и матросами, мы далеко не заплывём. Блядь, как я дал себя уговорить контр-адмиралу Яровому и принял командование этим кораблём — ума не приложу.

— А действительно командир, зачем вы согласились, если не секрет конечно…

— Да какой там Гена секрет. Я же только согласился вывести этот корабль из завода, за это мне было обещано, что я стану комбригом нашей бригады. Я уже и адмиральские погоны мысленно примерял, когда меня на повороте обошел Савочкин.

— Это который? Не тот ли капдва, что командовал девяткой? Но он же ниже Вас по званию!

— Ниже. Зато намного богаче. Пока я протирал на жопе брюки в Николаеве, он зарабатывал деньги на боевых службах. И похоже столько заработал, что ему их хватило на то, чтобы выкупить должность комбрига. И вот ему обеспечена спокойная и сытая старость, а мне придётся, кстати как и тебе, пахать и пахать, чтобы её обеспечить. А с такими долбоёбами, которые умудрились просрать в порту половину запаса, нам вряд ли обеспечена спокойная служба. Вот такие пироги с котятам, товарищ старший помощник. Давай на посошок и разбежались.

Неожиданно в кают-компании зазвонил телефон. Старший помощник поднялся и снял трубку. Выслушав то, что ему сказали он выматерился и положил трубку.

— Что там, Гена? Опять, что-то спиздили?

— Не спиздили… Кто-то из честных советских матросов доложил, что лейттенант Лупашин опять пьян.

— Лихо кто-то вламывает летёху. Вот тебе и готовый командир отделения. Знаешь его?

— В том то и дело, что не знаю. Надо вставить пистон ушатому карасю. Разрешите идти, товарищ командир?

— Разрешаю, а я ещё тут посижу подумаю, — задумчиво сказал командир и достал из портфеля вторую бутылку водки.

«Так можно думать», — выходя из кают-компании подумал старпом. А что подумал обо всём этот матрос-гарсунщик, который стал невольным свидетелем этого совещания и рассказал о нём своим годкам, никто из них так и не узнал. Да и кто такой на советском флоте матрос — бессловесный скот, расходный материал.

8

В подвале гестаповского застенка, подвешенного за руки в окровавленной и порванной тельняшке Лёху Дигавцова, несколько дебилов в эсэсовской форме и в кожанных фартуках, били железными прутьями пытаясь выбить из него какую-то военную тайну о советском флоте. «Русише швайне, дутен копф, где есть угол заката корабля Березина!?». Лёха Дигавцов стонал и плевался кровью — он давно бы им всё рассказал, но сам не знал ничего. Когда эсэсовцы уставали, они уходили на перекур, а их место заступали советские менты, которые с не меньшей яростью выпытывали место сбережения того клада, что он похитил у своей любовницы Жанны. Пытаясь сделать ему ещё больней они стали подтягивать его выше. Неожиданно верёвки лопнули и Лёха оборвавшись с крюка упал на пол, больно ударившись головой. Он резко вскочил и… проснулся.

Он лежал на качающейся палубе своего персонального кубрика, который он выбил у командования корабля для своей художественной мастерской и тату салона. Держась за голову Лёха понялся с палубы и сел на кровать. После вчерашней пьянки у него сильно болела голова, а тут ещё и море штормило бросая корабль с волны на волну. Вчера ему исполнился двадцать один год. И командование, в честь этого знаменательного события, освободило его на сутки от корабельных работ, и даже подарило ему открытку с дежурным поздравлением, в котором желало ему мирного неба, здоровья и новых достижений в политической учебе на боевой службе. Прочитав это кощунственное и лживое поздравление Лёха выматерился и забросил ту открытку в свой альбом, где уже валялось две такие же.

Подарка к той открытке не полагалось — не заслужил видимо именинник за два с половиной года службы. Хорошо, что его годки были другого мнения и ему подарили бутылку шила, набор фломастеров, новый тельник, а кладовщик-баталер, которому Лёха набил шикарную наколку, подарил окорок, несколько булок спиртового хлеба и пару килограмм свежей картошки. Может это кому-то покажется мелочью, но только не Лёхе, которому до рвоты осточертели и сухая картошка, и прогорклые сухари со стасиками, которыми кормили личный состав корабля. Вот он вчера и закатил пир. Была даже бутылка коньяка «Слянчев бряга» которй он выменял у Шепеля на кусок окорока. Мичман Шепель так отощал на матроском камбузе, что и думать забыл о корабельном уставе и готов был обменять на еду весь тот офицерский коньяк, что достался ему при загрузке в Севастополе. Чем Лёха иногда и пользовался, добавляя в свою винную карту состоявшую из спирта и браги болгарский коньяк.

Как не хотелось старшине команды ВТМ Дигавцову идти на боевую службу на неподготовленном к плаванью кораблю, но пришлось. И связано это было не с осознанием того, что надо отдавать свой долг родине (он рассчитался на двух боевых с ней сполна), а потому, что как ему шепнул его земляк Остапец, служивший в милиции, там стали подозревать, что ограблнения торговых палаток и уличный гоп-стоп связан с военными моряками. Бред конечно, но следователи могли в конце года и списать свои глухари на какого-нибудь козла отпущения. Поэтому Лёха и не стал особо торопиться с визитом к Жанне, а решил полгода повременить. Он сделал намёк Остапцу на его возможное участие, но тот вначале категорически отказался, а потом сказал, что подумает. А пока посоветовал и Лёхе не смыкаться.

Так что надо было это смутное время переждать на боевой службе в Средиземном море, в окружение злобных натовцев из 6-го американского флота, которые спали и видели, как бы развалить страну Советов и лишить Лёхиных родственников рабского труда на заводах и колхозных полях, его самого службы с должностным окладом в три рубля и шестьдесят две копейки. А у его деда, ветерана войны, проишачевшего всю жизнь в колхозе, отнять пенсию в двадцать рублей. Дав им взамен вместо светлого будущего коммунизма — загнивающий капитализм.

И вот в один из ясных и солнечных дней, когда природа юга, радуется последним солнечным дням, корабль ККС «Березина», провожаемый огромной толпой жителей Севастополя, в которой было видно немало рыдающих женщин, отвалил в Угольной бухте от плавпричала, проревев на прощанье тифоном, хромая побрёл к бонновым заграждениям, не особо радуясь своему первому плаванию в чужих морях.

В кормовой аварийной партии, выстроившейся на вертолётной площадке, одетый в шинель и красный спасательный жилет, стоял и Лёха Дигавцов, предчувствуя новые аварии он материл в душе всех тех штопанных гандонов, которые загнали его на этот плавучий штрафбат, в котором где-то была ещё и течь, которую никак не удавалось обнаружить. Водянные помпы едва справлялись с откачкой воды в трюмах. Не приведи Господи, если одна из них поломается. Тогда закончится и весь боевой поход. А на борту было двадцать ракет и торпед с ядерными боеголовками, которые надо было передать подводной лодке и ТАКР «Киеву». Служить и спать в кубрике осознавая всю ту опасность, что притаилась в недрах корабля, было свыше человеческих сил и нет ничего удивительно в том, что многие из членов экипажа снимали стресс спиртом. Лейтенант Лупашин не смотря за постоянный конроль и нагоняи от старпома бухал с Мордасовым почти ежедневно, чем доставлял немалую радость Малахову докладывающему старпому о том, что Лупашин опять пьян. Хотя по-большому счету старпом уже смирился с его пьянками и почти махнул на него рукой, мечтая о том дне, когда он его спишет с корабля.