Берлинская кровь 2

Она тоже изучает его украдкой. Ей интересно. Она иностранцев никогда не видела. Боится — это чувствуется за версту. Мать ее — совсем низенькая старуха с глубокими морщинами через все лицо. Сразу видно: человек многое пережил, многое повидал, ее ничем не удивить. Она за дочкой смотрит в оба глаза, чтобы беды не натворила на свою юную голову. А Маша — звать девчонку — со всеми солдатами пересекается взглядом. Со всеми флиртует. Опасно. Им только волю дай, они набросятся на нее, бедненькую. Истосковались по женщинам. Йенс в оба глаза за ней и смотрит. Но нельзя уберечь человека от всего на этом свете.

Йенс возвращался от танков, которые были неподалеку. Заметил, как солдат пристает совсем уж откровенно, а та упирается, да оттолкнуть сил нет.

— Что ты делаешь? — воскликнул Йенс.

Солдат, заметив его, отскочил и, выпучив глаза от того, что был пойман, не оправдываясь, пошел прочь. Девушка посмотрела на Йенса и в глазах этих было столько благодарности и столько радости, смешанной с непониманием. Как это обычно бывает, мы замечаем только внешнее. Она улыбается ему и, развернувшись, с таким же настроением идет обратно в избу. А он за ней. Черт! Ну вот зачем он полез? Прошел бы мимо. И глаза, они говорят о многом, только вот понять не каждый может.

Йенс даже не помнит, когда он влюбился в нее. Когда, вставая по утрам, видеть эту серость и холод стало не так ужасно? Когда видел её согревающую улыбку или же когда она пыталась залечить его порез на руке гусиным жиром? Ее прикосновения были неуловимы. Он сосредотачивает свой взгляд на ней и рисует в своей голове ее лицо и фигуру. Он записывает, как на пленку, ее движения и ее глаза. Он запоминает каждое мгновение, чтобы потом, спустя много лет, вспоминать. Он знает, что уедет отсюда. И ему придётся убить ее, как и всех русских здесь. Он наслаждается той искрой, которая возникла между ними, хотя они не понимают ни слова на языках друг друга. Их выручают жесты, взгляды, улыбки — они интернациональны.

Никто не знает об их общении. Это — тайна, спрятанная у всех на глазах.

Только мать девушки, которая все прекрасно понимает, ночью тихо-тихо, когда все живое спит, объясняла дочери, что сейчас не время, да и удумала она черте-что — с врагом в переглядки играть. А Маша и слушать ее не хотела. Она была неглупой и все понимала, но сердцу приказать не могла. Она играла с ним поначалу, но теперь не могла остановиться.

Оба понимали, что пропадут. Это игра на поражение обоих.

Так проходит два месяца. Йенс получает известие двигаться дальше. Он до последнего надеялся, что они пробудут тут еще немного. Но приказ есть приказ. Он пришел к ней вечером после обхода и общего оповещения солдат. Сел напротив и долго смотрел на нее, пытался донести свои слова и мысли. Он не хотел ее оставлять, уж очень полюбил. Таково было его проклятье. Она, видимо, все поняла, встала со стула и пошла в соседнюю комнату.

— Послушай, — Йенс решил излить ей всю душу, сел на кровать рядом с ней и, взяв ее за руку, начал: — Послушай, я знаю, что ты ничего не поймешь и что для вас мы враги, но я впервые в жизни к кому-то чувствую тепло. Я вижу в твоих глазах сияние, его нет ни у одной женщины. Прости, но мне придётся бросить тебя тут. Я могу попросить тебя уйти в лес, но не знаю, выживешь ли ты там. Как бы сильно я ни хотел забрать тебя с собой, этого нельзя сделать, — закончив, Йенс в последний раз посмотрел ей в глаза. Она всё понимала, всё читала.

— Хорошо, — сказала она по-русски. Возможно, поняв половину, она и правда решила уберечь себя от беды.

Она, не удержавшись, первая припала к его губам. Уж очень сильно ей хотелось почувствовать, что такое любовь. Она заставляла кровь кипеть, а разум отступать перед такой силой, и Маша поняла это еще при первой их встрече. Она увидела в его глазах себя, это и есть самый верный признак того, что человек твой. Маша все знала. Она понимала немецкий, но держала это в секрете, и даже не пыталась говорить. Поэтому и решилась на такой шаг. Она живет один раз и каждый день, как последний.

Они сидели под луной и еще долго не могли оторваться от губ друг друга. Но им пришлось. И, если бы не глаза, нельзя было бы сказать, что между ними что-то есть. В момент, когда Йенс посмотрел Маше в глаза, в них было столько печали. Он никогда не видывал сколько: еще немного, и она заплачет. Он обнял ее, вдохнул запах ее тела и вышел. Он больше не мог находиться в комнате, задержись он еще хоть на минуту, то точно решит либо сам остаться в этой стране, либо забрать Машу. Но оба варианта неправильны и оба — не для них.

***

Тилике, наблюдавший все это, очень хотел утешить командира. Самому было больно. Хильда не писала, он не знал, что и думать.

========== Часть 9 ==========

— Получен приказ держать деревню до подкрепления, — Йенс сообщает дивизии только что полученный приказ. Все смотрят на него с удовольствием, у солдат горят глаза, им скучно было просто сидеть и ничего не делать. Они рвались в бой и это было похвально.

— Подожди, одной дивизией держать деревню? А что дальше? — Альфред задал этот вопрос так неожиданно, что Йенс поглядел на него с укоризной.

Он объяснил другим, что дальнейших распоряжений не было и поэтому он не знает. Сам понимает, что это ложь, но не хочет выглядеть в глазах других дураком. Он оповестил, что собрание окончено и все могут расходиться, кроме его группы.

— Ты явно знаешь больше, чем сказал остальным. В твоих глазах читается большее.

— Да, это правда. Нам сказано держать деревню и простоять неделю, а там прибудет подкрепление. Пока нам удается держать позиции. Но… — он запнулся, и все прекрасно поняли, что всё не так просто. Все знали, что их ряды редеют. Их все меньше и меньше возвращается с поля боя.

— Прекрасно. Я вообще не понимаю, а что они нас сразу не послали на передовую, как пушечное мясо?

— Русские намерены отвоевать деревню, наша задача всеми силами ее сохранить. Местные жители тоже могут пойти на дело, — Эрис, сидевший где-то в углу, заговорил. Йенса передёрнуло, он помнил, как накануне Маша собрала свои вещи и пошла в лес, тихо выйдя из деревни под вечер. Проводив ее взглядом, он мысленно пожелал ей удачи, чтобы она примкнула к своим.

— Ну используем мы их один раз, а дальше что? Мы не можем пользоваться этим часто, к тому же толку от них нет. Русские могут и своих убивать, если понадобиться, — Альфред смотрел на командира, тот смотрел в окно, ему было неспокойно. Наступала зима, танки замерзали, так что приходилось поливать их бензином и поджигать, чтобы техника хоть как-то работала.

— Если ударят ещё более сильные морозы, мы не выберемся отсюда, Йенс. Мы застрянем тут и будем умирать, тихо сходя с ума.

— Эрих! Не думай, что все так плохо и мрачно. Твоя любовь унывать переходит границы! — Тилике не хотел усугублять ситуацию и ухудшать настроение всей команды.

Все начинали тихо думать о неизвестности и о том, что все они солдаты на забытой богом земле. Но нужно уметь думать о хорошем, нет на свете ничего абсолютного, у всего есть обратная сторона. И только от тебя зависит, на какую из этих сторон ты будешь больше обращать внимания.

— Он прав. В любом случае, мы выходим на бой через три дня. Уверен, что он будет удачным. Я знаю, что вы начинаете терять надежду, но прошу вас верить в свою удачу.

Все разошлись по своим углам, и стали ждать часа и дня, когда они почувствуют вкус крови и смерти на своих губах. Когда они снова пойдут в бой, и только сами своей верой решат — выиграют они этот бой или проиграют.

Тилике особенно волновался. Ему не хотелось думать, что все закончится их поражением. Но интуиция, которая не раз спасала ему жизнь, твердила обратное. Он волновался больше не о своей жизни, а о Хильде, которая, в случае его смерти, даже не будет знать, где похоронена ее любовь. Если вообще узнает, что он мертв. А вдруг она сама уже мертва? Нет. Тилике, отогнав мысли и перевернувшись на другой бок, в попытках уснуть начал вспоминать родной город.