Билбэт

Старая электричка дёрнулась всем своим длинным телом, похожим на разрезанные суши, поданные на разделочной доске пошарпанного, провинциального перрона с ржавой лестницей и выщербленным асфальтом, – вздрогнула, передавая стук стыковочных буферов от вагона к вагону, и медленно тронулась вперёд, оставляя за собой безлюдную пустоту на небольшой промежуточной остановке, непривычно торчавшей посреди обильно растущей на склонах травы, густых кустарников и деревьев, покрывавших всю землю вокруг единым, плотным, непроглядным ковром бесконечной зелени. И только две узенькие тропинки, которые можно было заметить по обе стороны перрона, у самой нижней ступеньки лестницы, говорили о том, что где-то там, вдалеке, существовали места проживания людей, куда те тянулись, как перелётные птицы каждые выходные, начиная с первой оттепели в конце мая, и до конца сентября, если небо неожиданно не накрывали грозовые облака и не начинались долгие, нудные дожди, размывавшие большую часть дорог и мешавшие дачникам наслаждаться приятным загородным отдыхом.

Колёса уже давно перешли с мерного перестукивания на быструю дробь, в тысячный раз исполняя одну и ту же мелодию путешествия электрички на стыках блестящих, как ртуть, рельсов, над которыми дрожало марево раскалённого воздуха. Полуденный зной июльского дня ещё не сошёл на нет, хотя солнце уже близилось к закату, и вагоны, как горячие пирожки, тоже источали нестерпимый жар – как снаружи, так и внутри. Пассажиры с тоской смотрели на узкие, открытые окна, в которые врывался тёплый воздух, и терпеливо потели, вытирая мокрые лица рукавами футболок или просто ладонью. Все места были заняты, но в проходах никто не стоял. Только многочисленные вёдра с помидорами и яблоками, и сумки с вещами и наскоро собранными букетами занимали это пустое пространство, вынуждая редких пассажиров осторожно лавировать между ними, чтобы ничего не опрокинуть и не упасть на всё это дачное изобилие сверху, вызвав смех и негодование одновременно.

Богдан сидел у окна. Ему с детства нравилось смотреть на пробегавшие мимо деревья и столбы, заросли кустов и красивые вершины гор за облаками, которые выглядели как большие зимние шапки и вызывали у него любопытство.

Мама сидела напротив, положив голову на плечо отца. Тот что-то читал, сосредоточенно сдвинув брови. Их семья не везли с дачи ни яблок, ни цветов. Они ездили туда, чтобы «отдыхать», как говорил отец, хотя на самом деле, это было не так. Все походы в лес за грибами или ягодами сопровождались лазанием по деревьям и крутым склонам, поиском диких пчёл и расчисткой заилившихся ручьёв, осмотром упавших деревьев и пустых нор неизвестных животных, которых отец знал наизусть и учил различать Богдана. На рыбалке они не сидели с удочками, как другие рыбаки, хотя и такое бывало. Но чаще отец предпочитал уплывать с ним на лодке к дальнему краю озера, где они могли поохотиться на стоявших у берега больших рыб обыкновенными самодельными баграми. Когда Богдан был маленьким, он никак не мог попасть точно, всё время поддаваясь на обман зрения – свет преломлялся в воде и рыба оказывалась не в том месте, куда он пытался попасть своим острым копьём. Но со временем всё изменилось, и теперь он уже быстрее отца мог загарпунить даже небольшую плотву или карася, не говоря уже о налиме или щуке. Потом они обмазывали рыбу глиной и запекали в костре. Если рыбы не было, то просто ныряли на дальность, плавая под водой. А с мамой они всё больше разговаривали о реках и водоёмах. Она была специалист в этом вопросе, занималась проектированием плотин и водных сооружений, хотя с детства обожала ботанику. Вместе они сделали перед домиком несколько прудиков, похожих на большие круглые ванны, проложили между ними узкие дорожки и пустили воду. Богдану под руководством отца даже удалось сбить там из обрезков вагонки и брусков небольшое подобие маленькой мельницы.

Но сейчас он сидел в вагоне и заняться было нечем. Сети не было, а отцовскую книгу про древний Рим он забыл на даче, так что оставалось только глазеть по сторонам и изредка смотреть в окно. Электричка сбросила скорость и медленно подкатила к очередной безликой остановке в виде полоски асфальта и металлической лестницы. Сидевшая рядом с Богданом полная, румяная женщина подхватила букет поникших ромашек и, осторожно протиснувшись в проход, стала пробираться к выходу из вагона. На её место осторожно опустился сухощавый мужчина с проседью в волосах. Пол-лица у него занимали большие очки с толстыми стёклами в старой роговой оправе. Одет он, как и многие, был в потрёпанные, однако чистые брюки непонятного происхождения, без штрипок, но с поясом, а вместо футболки носил рубашку с коротким рукавом. В руках у него был неказистый портфель, что делало его хозяина похожим на учителя. Не поворачивая головы, он осторожно скосил взгляд и, убедившись, что никому не мешает, медленно продвинулся назад, благополучно коснувшись деревянной спинки сиденья своей худой спиной.

Теперь можно было расслабиться. Подвигав бровями вверх-вниз, «учитель» характерным жестом прижал дужку очков к носу указательным пальцем, хотя они и так сидели довольно плотно. Он подтянул к себе потрёпанный портфель и достал из него толстую книгу в твёрдой тёмной обложке без картинок. Между пожелтевшими от времени страницами торчала самая обыкновенная школьная закладка из газетного киоска с расположенными в столбик цифрами таблицы умножения. Открыв книгу на нужной странице, владелец учительского портфеля и толстых очков сразу же погрузился в чтение.

Родители никогда не говорили о том, что разглядывать незнакомых людей неприлично, они наоборот, поощряли открытость и улыбку при встрече, но Богдан всё равно старался не пялиться на оказавшегося рядом с ним странного мужчину и уж тем более на книгу, которая сразу же привлекла его внимание. Краем глаза он видел, что буквы на страницах были больше, чем в современных книгах и каждый абзац начинался с витиеватой заглавной буквы, как это часто было в старых манускриптах, которые он видел по телевизору или в учебнике истории. Странно, что предложения были написаны современным русским языком, но Богдан успел только ухватиться за край этой мысли, и сразу же выпустил её из тисков сознания, потому что глаза сами собой зацепились за край одного слова, перепрыгнули на другое, и дальше их уже было не остановить. Через несколько мгновений он уже весь погрузился в чтение, слегка повернув голову вбок и нахмурив брови.

«Однако все они уже были готовы к сражению: женщин, стариков и детей вождь приказал спрятать в тёмном ущелье. Об этом месте знали только туматы. Туда вела скрытая тропа, и даже их соседи из родственных племён аюлов и ситучей, которые иногда забредали сюда во время долгой охоты и видели, как прижатые к обрыву звери падали вниз, разбиваясь о камни в тёмной, непроглядной бездне на дне ущелья, не знали о том, что в него можно было попасть снизу, со стороны реки, через узкий проход между скалами. Воины разбили основной лагерь в предгорье, выслав вперёд дозорных с пучками сухой травы в больших кожаных мешках. Их хорошо было видно с холма, на котором расположился вождь племени. Он провожал их долгим задумчивым взглядом и думал о том, что война им была не нужна. Совсем не нужна. И он искренне надеялся, что конница монголов пройдёт мимо этого места, соблазнившись более богатыми долинами уйгуров с их бесчисленными стадами быков и коров. Раньше такое случалось не раз, и малочисленное племя туматов отделывалось данью, которую иногда приходилось платить послам покорённых уйгуров. Да, это были сложные отношения, и гордость свободного охотника не раз подвергалась серьёзным испытаниям, но его народ поддерживал такое решение и терпеливо соглашался платить дань в обмен на спокойную жизнь и удачную охоту. Благодаря этому туматы за последние годы превратились в большое племя, у них родилось много детей, но стать охотниками успели ещё не все. Слишком мало прошло времени, слишком быстро пришла новая беда и данью здесь уже было не откупиться.