Билбэт

– Огай, ты мудрый вождь, – сказал тогда Баргуджин. – Но я не думаю, что монголы умеют летать. Они не спешат покорить наши земли. Здесь нет раздолья их коням и буйволам, а кормить столько людей… как ты сказал, десять племён – это непросто сделать в наших предгорьях. Но в одном ты прав – беда идёт. И если не этим летом, то следующим она может прийти к нам точно. Я хочу выслать своих охотников к усуням. Если ты согласишься, я оставлю двух у тебя, чтобы они ещё раз сходили вместе с твоими людьми в ту долину, где видели дым.

– Думаю, твои старейшины, согласятся, – обратился Огай к седовласым ситучам. Никто не сказал ни слова против. Трое предложили отправить дозорных как можно скорее, а один посоветовал туматам и ситучам объединиться, чтобы быть рядом и действовать сообща. – Всё равно нас мало, – сказал тогда Огай. – Вокруг ещё есть племена. Их, как пальцев на руке. Всем надо объединяться. Но всё равно мало. Очень мало людей. И все охотники. Наши два племени – это двести раз пальцы на руках. Мало.

После этого они ещё долго сидели возле огня, пили настой трав и вспоминали прошлые времена, но то и дело замолкали, упомянув случайно монголов.

Всё это Баргуджин рассказал своим людям, повторив, что судьба любого племени, которое попадалось Орде на пути, была незавидной: одни бежали и половина из них не выживала на новых землях, другие боролись и исчезали с лица земли ещё быстрее, третьи покорялись и вливались в их армию, за что им оставляли жизнь.

Нежаркое солнце уже давно прошло верхнюю точку и было на половине пути к горизонту. Его тепло постепенно ослабевало, и скоро на поселение должен был опуститься промозглый вечерний туман. Над головами жужжали ранние пчёлы и жучки, проснувшиеся с наступлением весны, но запах холодной, сырой земли всё ещё витал в воздухе, напоминая о тяжёлой зиме. После слов вождя ощущение тягости и опасности только усилилось, и на лицах туматов застыло выражение напряжённого ожидания. Баргуджин обвёл их внимательным взглядом, пытаясь понять, не дрогнул ли кто-нибудь, не испугался ли, не подумал ли, что пора бежать со всех ног неизвестно куда, спасаясь от ужасной беды? Однако туматы молчали и ждали, что он скажет дальше.

– Да, многие сдаются. Им оставляют жизнь, – хмуро продолжил Баргуджин. – Они становятся воинами Орды. Но у них забирают всё остальное: буйволов, гэры, жён, детей и свободу. Мужчины идут воевать за Чингисхана, убивают и погибают по его приказу, дети подрастают и занимают места отцов, бывшие жёны рожают новых воинов для монгольского войска. Так растёт Орда. Говорят, что Чингисхан провозгласил себя великим каганом монголов. Он хочет править миром. Наши братья из племени ситучей хотят, чтобы мы объединились. Они говорят, что когда придёт Орда, мы вместе сможем дать ей достойный отпор. А орда придёт, это точно. Поэтому я хочу спросить вас, самых опытных и мудрых, – Баргуджин повернулся к старейшинам, – что нам делать? Как быть? Воевать на земле предков или уйти той дорогой, которой они пришли сюда из холодных земель за большим озером?

Не успел он закончить, как с места вскочил Буай, самый молодой из охотников. Солнце отражалось в его больших, горящих глазах, как в двух озёрах на закате, ноздри раздувались, кулаки – сжаты, и всем своим внешним видом он выражал решимость и желание немедленно что-то сделать.

– Уходить нельзя! – выкрикнул он и замер с открытым ртом, задохнувшись от переполнявших его эмоций.

– Сядь, Буай, сын Сэтхука, – кивнул ему Баргуджин. – Ты – сильный охотник, ты говоришь сердцем. Я знаю, что ты думаешь. Все туматы – храбрые, не ты один. Каждый готов защитить свою землю и семью. Но это – первая мысль, которая рождена сердцем, а не головой. Ты, как олень, раненый стрелой, думаешь, что полон сил и можешь убежать от охотника и даже готов защищаться, выставив вперёд рога. Но ты не замечаешь, что силы тают и скоро ты сам упадёшь на землю. Я не говорю, что ты ошибаешься. Ты – молодец! Сердце часто подсказывает нам, как надо поступать на охоте или в беде. Но сейчас совсем другое дело, потому что беда ещё впереди. И ошибиться нельзя. Я жду ответа от ваших сердец и от ваших умных голов. Нам не надо спешить, чтобы поймать рыбу на нересте до заката солнца или загнать буйволов на пастбища до наступления холодов. Зима прошла, лёд на реке ещё не растаял, но когда он треснет, с верховьев понесётся вода других рек. Поэтому мы поставили свои гэры здесь, на высоком берегу, чтобы их не снесло. А сейчас к нам идёт огромная река, которая разольётся здесь по всей степи до самого предгорья. И нам надо найти то место, которое она не зальёт. Ты же не будешь сражаться с водой, когда она будет тебе по колено, а потом – по грудь? Ты же поспешишь найти сухое место, чтобы спастись. Понимаешь, Буай?

Юноша опустил голову, но было видно, что он не согласен с вождём. Все ждали от него ответа.

– Да, я понимаю, – выдавил он из себя.

– Хорошо, тогда не будем спешить. Вы все слышали, что сказал мне одноглазый вождь ситучей Огай. Идите в свои холомо, обдумайте эти слова. Завтра в полдень соберёмся здесь снова и каждый, кто хочет, выскажет своё мнение.

– Но разве мы не готовы обсудить это сейчас? – спросил один из старейшин с недоумением, потому что Баргуджин впервые нарушил порядок сбора племени. Обычно все трудности и новости обсуждали сразу, а на этот раз он зачем-то отправлял их по гэрам и не давал высказаться.

– Не готовы! – очень резко оборвал он седовласого старика, чтобы другие даже не подумали возмущаться. За несколько дней пути от племени ситучей Баргуджин уже успел обдумать все способы спасения, но даже теперь не был уверен в правильности своего внутреннего решения. Что уж говорить о соплеменниках, которые были так возбуждены, что могли даже поссориться? Нет, сейчас тратить время на разговоры было опасно. Искра спора могла перерасти в оскорбления. Слишком опасной была новость, слишком ответственным должно было стать их общее решение. Его мудрый отец всегда говорил, что лучше отложить любое решение на день или два, чем принять неправильное. И ещё была одна причина, о которой Баргуджин никому бы ни за что не сказал и которая вызывала у него самого странное ощущение растерянности – он почему-то хотел поговорить с Айланой, со своей женой, хотя раньше такого никогда не было. – Я всё сказал! – он сжал кулак и поднял его над головой. Затем встал и тяжёлой походкой направился в сторону своего гэра.

Больше всего ему сейчас хотелось остаться наедине с Айланой, посидеть у костра, помолчать, а потом поговорить с ней. Хотя он ещё не знал, о чём.

Баргуджин шёл мимо островерхих жилищ и вспоминал лица охотников, каким гневом горели их глаза, как Буай вскочил, полный негодования и решимости вступить в схватку с войском Тэмуджина. Когда-то, в далёком прошлом, он был точно таким же. Таким же, как юный Буай. Но тогда он был просто охотником, а сейчас на нём лежала ответственность за всё племя, за женщин и детей, стариков и воинов и жизнь этого горячего молодого тумата. Баргуджин шёл вслепую, видя перед собой только лошадиные гривы бесчисленных монгольских лошадей: если разбить один отряд в тысячу воинов, то придёт второй, в десять тысяч. Разобьёшь второй, придёт третий, в двадцать тысяч. Это всё равно, что черпать реку ладонью, ничего не выйдет. Он это хорошо знал.