Страница 7 из 31
– Нет, мамино, концертное.
– Она в нем на концерты ходила?
– Мама в нем выступала. Она пела в оперетте и давала сольные концерты.
– Это, значит, она у тебя артисткой была? Красивая? Ты в нее, чай, пошла?
– Нет.
Нет, она совсем не похожа на маму. Мама была удивительно красивой. Особенно на сцене. Сидя в темном партере и замирая от восторга, маленькая девочка смотрела на маму как на божество. В ярком свете софитов – синеглазая, со светлыми, золотистыми волосами – мама казалась феей из сказки. И голос был чудный – колоратурное сопрано. Мама могла бы петь и в опере, но, как она уверяла, со своим пылким темпераментом долго не выстояла бы на сцене, исполняя оперный репертуар, – ей необходимо было двигаться, танцевать, смеяться, шутить…
– Я похожа на папу.
– А он кто был? Тоже артист?
– Ты забыл? Я же рассказывала тебе, папа читал в университете курс лекций по средневековой истории Франции.
В Ленечкиной забывчивости не было ничего обидного, но он, милый, сразу же загасил папиросу и обнял:
– Прости, Нин, я позабыл! Дай я тебя поцелую? – Его горячие губы ласково коснулись щеки, жарче – открытой шеи, и он стал торопливо и неумело развязывать бархатный пояс. – О, черт, платье-то свое сними, а то еще не ровен час порвем!
– Ленечка, может быть, сначала поедим хоть что-нибудь? Я ведь ничего не ела с самого утра.
– Ох, я дурак! Обязательно поедим. – Неохотно отстранившись, он откинул одеяло и опять упал на подушку. – А по мне, так я бы ввек отсюда не вставал! А как, Нин, уезжать не хочется! Всего-то две ночки у нас с тобой осталось.
4
В последнюю ночь она все время плакала: не покидало предчувствие, что Ленечка не вернется больше никогда. Если судьба была так несправедлива к ней раньше, почему теперь она должна сжалиться над ней? Ведь там – война, где каждый день убивают множество людей… О-о-ой!
– Ниночка, ну будет тебе плакать-то! – Леня успокаивал сначала ласково, потом уже с заметным раздражением, но она ничего не могла с собой поделать. – Я же, чай, не на передовой? Мы там в тылу почти. – От этого «почти» слезы полились только сильнее. – Да говорю тебе, не плачь! Поплакала и хватит уж. Сейчас я тебе водички дам… – Зубы застучали о чашку, вода пролилась на одеяло. – Чего ж ты наделала-то? Прекрати плакать! – Леня сердито отобрал чашку и больше не вернулся на «бабушкины пальтишки»: в темноте долго то вспыхивал, то гас огонек его папиросы. – Если ты не перестанешь, я уеду прямо сейчас!
Слезы высохли моментально: Ленечка уедет сейчас?! Нет! Она не простит себе этого никогда. Он спас от одиночества, страха, невыносимой тоски, дал надежду, что теперь все в жизни будет совсем по-иному – хорошо, светло и радостно!
– Иди ко мне, Ленечка…
Уже и будильник прозвенел, уже и чайник «запел» на кухне, а Леню невозможно было добудиться – он уворачивался от похлопываний, как маленький, натягивал на голову одеяло, сердито отмахивался.
– Леня, вставай! Пора! Вставай! – Милый засоня лишь перевернулся на другой бок, и тогда она поцеловала теплое ухо. – Я очень люблю тебя, Ленечка.
Лучистые глаза сразу же открылись, руки энергично потянулись к ней, но она отпрыгнула – времени так мало!
– Ох, Нинка, уморила ты меня нынче! Ишь, покраснела, моя черноглазая! – Подскочив, он все-таки сгреб ее в охапку.
Прихлебывал горячий чай и все еще со значением посмеивался. Но поставив подстаканник на скатерть в последний раз, сделался незнакомо-серьезным:
– В общем, так, Нин, провожать меня не ходи. Сам быстрее доберусь. А то ты на вокзале обратно плакать примешься. Больше не плачь, поняла? У тебя теперь есть муж. Я, Ниночка, тебя никому в обиду не дам. Запомни это. Так, чего еще-то? Аттестат я тебе оформил. Письма писать буду часто. Если оказия какая, посылку пришлю обязательно.
– Спасибо.
– Вот глупая! Что
пустое-то говорить? – Ленечка почему-то отвел глаза и как будто сконфуженно почесал в затылке. – Уж как я люблю-то тебя, Нин! Отродясь со мной такого не бывало!
5
Без шумного, горячего Ленечки снова стало пусто и одиноко, но она держится изо всех сил и не плачет, потому что обещала ему. Только считает дни – один, два, три дня… без него! И неделя прошла без него, и другая. В Москве уже настоящая весна, тепло, сухо, и на работу она ходит в рыжем мамином жакете и парусиновых тапочках. Не ходит, а бежит, счастливая оттого, что если придет письмо от Ленечки, она увидит его первой. Почтальона, как другим, ей не нужно ждать.
И десятого апреля письмо пришло. Для порядка она поставила на него штамп, но прочитала лишь вечером, влетев к себе в комнату, – ведь это только ее Ленечка и больше ничей! Почерк у Лени – красивый, ровный, как у отличника. Писал он очень грамотно и фразы строил правильно – не так, как говорил, иногда немножко смешно, по-деревенски. Но главное – он нашел именно те слова, которых она ждала: «Ниночка моя, я все время думаю о тебе. Война скоро закончится, я вернусь, и мы не расстанемся больше никогда…» – ну и еще, конечно же, такие, понятные только им двоим, от которых к щекам прилила кровь.
Перечитав письмо дважды, она убрала его в деревянную шкатулку и спрятала ее в шкаф. Укладываясь спать, не выдержала и принялась перечитывать снова. Так, наверное, и заснула бы вместе с листком клетчатой бумаги из школьной тетрадки, если бы не длинный-предлинный, тревожный звонок в дверь.
Усталая, измученная, ввалилась Поля и, не снимая черного плюшевого жакета и теплого платка, упала в коридоре на сундук и завыла:
– Васька-то наш, хучь и живой, уж три операци перенес! Осколков из него видимо-невидимо вытащил врач замечательный Петр Исакыч. Дай бог ему здоровья! А ногу все ж Ваське отрезали. Хорошо до лодыжки тольки. – Тощая, зареванная, Поля утерлась подолом выцветшей, грязной юбки и громко высморкалась. – Ну, а ты-то как тут живешь?
Очень неловко было рассказывать сейчас такой несчастной Поле о своем счастье. Но промолчать – тоже нельзя. Узнает – обидится.
– Я, тетя Поля, вышла замуж.
Несчастную, только все равно чумовую Полю будто подменили, – всплеснув своими большими костлявыми ручищами, она шустро спрыгнула с сундука.
– Да за кого ж? Наш, местный, иль еще какой? Ой, да как же вы без мене-то свадьбу справили! Он кто ж? Где сейчас-то, у тебе? Ой, да как же без мене-то! Жалость-то какая, что я на свадьбу твою опоздала! – Поля опять истошно заголосила, и уже непонятно было, чем она огорчена больше – что бедный Вася остался без ноги или что без нее сыграли свадьбу.
– Свадьбы не было пока что. Вернется Алексей Иванович, тогда, может быть, и справим. И вас позовем. Вы бы отдохнули с дороги.
– Так он где? Так он кто? – Поля все не унималась, кажется, совсем позабыв об усталости.
– Майор инженерных войск, Алексей Иванович…
Фамилию она называть не рискнула – иначе пришлось бы еще битый час втолковывать Поле, никогда сообразительностью не отличавшейся, что Ленечка – не родственник и Орлов не потому, что она, Нина, – Орлова, а сам по себе. Глаза слипались, очень хотелось спать, однако болтливой Пелагее кратких сведений о Лене было явно маловато, чтобы завтра весь день обсуждать с соседками не только Васину отрезанную ногу, но и личную жизнь… нашей-то Ниночки, которую она, Пелагея Тихоновна, вынянчила, выкормила, потому как, вы ж знаете, мать у ней, Зинаид Николавна, артистка была, ей за дитем ходить было некода.
– Алексею Ивановичу двадцать девять лет. Он блондин, глаза у него серые. Роста чуть выше среднего. С высшим образованием.
– Ето на скольки ж он тебе старше? – Поля устремила к потолку маленькие, мутные от долгих слез глазки и тупо задумалась. – А тебе скольки?
– Летом будет двадцать.
– Быть не может! Я-то думала… хотя да, время-то скольки прошло! Уж бабушка твоя, царство ей небесное, одиннадцать годков, как померла.