Страница 17 из 60
Маленький смерч злым волчком пронесся над ложбиной и разметал листья, которые с шелестом, теперь уже лишенным осмысленности, опустились на землю и на Стигмата. Белые огоньки разлетелись. Тимерлен лежал не шевелясь, размышляя о том, что до утра он остался без поддержки и даже без связи со своими работодателями.
И сам Тот где-то здесь! Условности неевклидового пространства, в котором как пузырьки воздуха в густом масле, плавали голограммы доменов веры, делали Срединный Домен одновременно и рядом — за углом, только руку протяни, — и в абсолютной недосягаемости. Судя по всему, интерференционная буря действительно разыгралась нешуточная, коль скоро Большая Сеть пришла к выводу, что деформации подвергнется даже НеСво. ‘Невозможность Сверхъестественного’ — базовый протокол, на котором Триждывеличайший воздвиг голограмму Земли.
Легба — его еще называли Эшу, и в зависимости от угла зрения оно могло восприниматься и как отдельная сущность и как целая семья, класс духов — был единственным, кто по настоящему помогал Тоту создавать экспериментальный домен. В благодарность Триждывеличайший с несвойственным ему порывом чувств как-то пообещал, что выполнит любое желание помощника. И Легба, не будь дураком, заявил: «Хочу делать здесь все, что мне вздумается». В результате он стал единственным из всех семей духов, свободным от ограничений. Но Триждывеличайший тоже не был простаком, он понимал, что в один прекрасный день одно из воплощений Легбы может так разыграться, что ненароком порушит всю голограмму. Поэтому Тот и вплел в причинно-следственные связи, по которым развивалось бытие экспериментального мира, протокол НеСво. Конечно, протокол периодически нарушался, но эти нарушения не несли характер глобальных, так что он все еще оставался цементирующей основой, скрепляющей голограмму Земли.
Этой ночью отрыжки коллективного бессознательного полезут из всех сакральных щелей мира. Да и местные помощники стихийных тоже приобретут возможности, которых у них не было раньше. Теперь Стигмату будут противостоять не обычные аборигены...
От этой мысли легче не стало. Он начал было вставать, но тут от облачка белых огоньков отделился один и полетел к нему — и одновременно Тимерлен наконец уразумел, что это такое. Рядом словно на мгновение приоткрылась и тут же захлопнулась дверь, ведущая в наполненное жизнью скрытое пространство. Приглушенный смех, хихиканье, хор неразборчивых голосов, все это порывом несуществующего сквозняка донеслось до него и мгновенно стихло.
Огонек завис над лежащим навзничь Тимерленом — теперь он смог различить контуры желтой сердцевины, вокруг которой, словно мерцающий пух одуванчика, тускло сияли волокна белого света.
— Ах!.. — вновь порыв ветра достиг его. — Мужчина! Мужественный незнакомец...
Сердцевина начала стремительно расти, меняя очертания и бледнея до цвета человеческой кожи. Полностью оформившаяся фигура, все еще окруженная нежным световым пухом, упала на Тима и одарила его пылким поцелуем.
Пока длился этот поцелуй, на сетчатке глаз еще оставалась картинка... Юбка — свернутый, полупрозрачный лист клена с проступающими волокнами — не прикрывала коленей; две чашечки лилий заменяли лифчик, а в пурпурные волосы были вплетены стебли вьюна. Маленький нос, капризно вздернутая верхняя губа, розовые щечки и гладкий низкий лобик...
Наконец Тим засопел и отстранил ее от себя.
— Ну хватит, — проворчал он. — Ты что себе позволяешь?
Помпа-Жира уперлась в его грудь ладонями и приподнялась, томно моргая огромными ярко-зелеными глазами. Тим оттолкнул ее, отчего она поднялась в воздух, и сел.
— Ипомея, — представилась она нежным хрипловатым голоском. — Донна — то есть дона — Ипомея Пурпурная.
— Не вовремя ... — сказал Стигмат, оглядываясь.
— Ух, какой ты мужественный! — промурлыкала Помпа-Жира, обнажая мелкие острые зубки. — Съела бы тебя!
Тим встал. Остальные огоньки исчезли вместе с фрактал-шаром. Порывами налетал прохладный ветер, тихо шелестящий мрак окутывал ложбину.
— Я же урод... — пробормотал, выбираясь из ложбины.
— Поразительный, — охотно согласилась Ипомея. — Совершенно жуткий. Ты настолько некрасив, что твоя некрасивость вроде наоборот... У меня бы на тебя... — продолжая парить горизонтально в полутора метрах над землей, дона положила руку на его плечо, изогнулась, доверительно заглядывая в лицо, и заключила голосом, в котором смешались бесстыдство и невинность... — У меня б на тебя встало, если б было чему.
Разобравшись с направлением, Тимерлен пошел в ту сторону, где по его прикидкам находилась деревня. Помпа-Жира парила рядом. Иногда над ними пронеслось что-то темное, с алыми глазами-блюдцами; из-под ног то и дело выскакивали какие-то мелкие подвижные создания. В невидимых зарослях шептались и пересмеивались. Из кустов вылетел еще один огонек с желтой сердцевиной-фигуркой и приблизился, выписывая в воздухе страстные спирали.
— Прочь! Пошла прочь, сука! — Ипомея метнулась навстречу огоньку и нанесла апперкот, от которого он с громким гудением улетел обратно в заросли. — Нечего тебе здесь делать... Правильно я говорю, Тимчик?
Роща закончилась, и Стигмат остановился на краю пологого склона, за которым начиналась деревня. Света не было ни в одном окне. Тим начал было спускаться, но на плечо его вновь легла легкая ладонь.
— А может, побудем здесь? — предложила Помпа-Жира. — За лесом я себя плохо чувствую. Тут неподалеку есть полянка с мягкой травой...
— Слушай, дона! — рявкнул Тимерлен, отталкивая ее от себя. — Ты чего ко мне пристала? А ну, топай... лети отсюда!.. — Тим показал ей кулак и быстро пошел дальше.
— Когда ты сердишься, я совсем таю... — хрипло выдохнула Ипомея, но Стигмат не обернулся. Помпа-Жиры были всего лишь спутницами, помощницами. Самостоятельно они редко набирали силу для того, чтобы материализоваться полностью. Дона Ипомея смогла сделать это только из-за дестабилизирующего влияния интерференционной бури. В любом случае, их повышенная чувствительность к гормонам могла наделать бед — содержание тестостеронов в крови Тимерлена значительно превышало среднестатистическое для не-стихийных аборигенов-самцов, и Ипомея наверняка почувствовала это. Чтобы отделаться от запавшей на тебя Помпа-Жиры, с ней надо вести себя очень грубо, да и то особой надежды на успех нет. Грубость на них иногда действовала прямо противоположным образом, не охлаждала, но возбуждала.
Когда склон уже закончился, Тимерлену показалось, что сзади доносятся приглушенные звуки. Он обернулся и замер, вглядываясь в темную полосу рощи, черное небо и круглый — как водится, именно этой ночью было полнолуние — спутник, словно выпученный лиловый глаз, пялящийся сверху. Огонек Помпа-Жиры рывками двигался от рощи вниз и обратно. Дона Ипомея хотела, но не могла заставить себя следовать за Стигматом. Тим пожал плечами и пошел дальше. Затем побежал.
Преодолев покосившийся низкий заборчик, он очутился на узком мосту через обмелевшую речку. Во тьме внизу шевелилось что-то массивное, слышался тихий плеск и бульканье. Только нападения водных мне не хватало, подумал он, с облегчением достигнув противоположного берега. Хорошо, Ипомея отстала...
Вскоре Стигмат увидел темный дом, стоящий отдельно от других. Деревня начиналась дальше, у склона холма.
Кажется здесь, решил Тим, пытаясь восстановить в памяти карту агентов. Синий овал... чтобы это значило? Флеров сказал сначала «дро», а потом «дром»... Вот не могу вспомнить сейчас ни одного слова на «дром»... Дромадер, что ли?
Приговаривая на разные лады: «дром... дрома... дрому...», Стигмат перелез через забор и присел за деревом, вглядываясь во тьму. Тишина стояла гробовая, ветер стих, все застыло, только в небе, иногда затмевая луну, плыли облака.
Он вскочил и бросился к дому. Упал на колени под узким окном без стекла, заглянул в него, отпрянул и вновь выпрямился, прижимаясь спиной к стене. Как и следовало ожидать, ни к чему толковому это не привело — полная темнота внутри, не видно ни зги. Тимерлен короткими шажками просеменил к приоткрытой двери и вступил в дом.