Страница 5 из 8
Я слегка приподнял пыльный лист, пригнулся и аккуратно прополз под нижней полкой. А затем тихонько закрыл дверцы шкафа. Хорошо, что я научился выделывать такие фокусы, не пачкая форму, иначе приходилось бы стираться чуть ли не каждый день.
Ну, вот я и на месте. Это почти как родной дом, только в нём можно ещё и курить. Поеденным ковром стелился на полу тусклый, в разбитое слуховое окно заливались дождевые капли, поливая гнилые доски. На бледных лучах летала пыль, с потолка свисала паутина. Я достал из тайника в кирпичике общую зажигалку и резко чиркнул колёсиком.
С третьего раза появилось крохотное ровное пламя, сигарета машинально появилась у меня в зубах. Первая смачная затяжка отправилась в лёгкие, обитель приняла меня в свои объятия и закружила в пыльном вальсе.
Горький табак, почти пепельный на вкус, смоляным пятном разлился у меня на языке, затем – камнем упал в грудь. Самое отвратительная вещь, что я курил в жизни, однако, это было хоть что-то. Я выдохнул в разбитое окошко струйку белого дыма и затянулся снова.
Если приглядеться, то на подоконнике можно увидеть послания, оставленные предыдущими поколениями, в основном, матом, конечно. Иногда попадались строчки поэтов, английские, французские, испанские, даже греческие и русские, кто бы мог подумать. Некоторые послания стёрлись от времени, но вот это…
Мы в цирке, ты и я – смотри,
Два клоуна арены цирка
Ты, белый, сопли подотри
Весь в слезы с мокрою ширинкой.
Я помогу тебе подняться, друг,
И тотчас же огрею палкой,
И смех, и слезы, и испуг
В нашей словесной перепалке
Зритель смеется, все – экстаз
Катарсис, место преступленья
И место действия – матрас,
Готовься к присовокупленью
Достану из своих штанин,
Со смехом плюну на ладошки,
Всажу свой дьявольский аршин,
Он не пятнадцать, он побольше.
Зритель смеется, все – успех
Конферансье кричит: довольно
Лишь только ты орешь, что грех,
Но ты же любишь жить прикольно.
Странно, чем новее были заметки, тем мудрее они становились. Например, про розы и паровозы было не очень красиво, но зато душевно, и запись была довольно затёртая. Меня всегда интересовало, как только ребята проносят ножи и зажигалки? Может быть, их не обыскивают, как нас, или у них есть деньги на взятки, хотя, скорее всего, и так, и так, досконально мне не будет известно.
В прочим, всё это пустяки, вот вид из окна – другое дело, он меня радовал гораздо больше. Окошко выходило на улицу, как раз на тротуар, а по нему, внизу, часто бродили суицидальные офисные клерки. С каждым годом их становиться все меньше и меньше.
Вот и сейчас люди с обвисшими животами в костюмах уныло шагали по лужам в стёртых ботинках. Ни дождь, ни снег, ни град, ни камнепад не могли стереть с их лиц тупую тоску. Не скрою, я был рад стоять здесь и знать, что я – не они. Я тут, с сигаретой, стою и курю, а меня никто не видит.
Голова наполнилась приятным туманом, пальцы почувствовали приятную немоту. Мысли забродили ленивее, глаза закрылись, плечи распрямились, впервые за несколько дней я улыбнулся. Может, я, конечно, поступаю неправильно, плохо, но последнее время не видно, чтобы кто-то поступал иначе.
Вот сейчас, например, под окном прошлась пьяная компания. Один из них разбил пустую бутылку о фонарный столб и, гогоча, пошёл дальше. На глазах у полицейских, возможно, они них знают. И, может, пьют после работы на одной детской площадке.
По крайней мере, один из них помахал компании на прощание.
– Ты совсем обнаглел, урод очкастый?!
Тело мигом превратилось в слух. Мышцы вновь напряглись, сигарета отправилась в банку из-под тушёнки. Глухой голос доносился из-за тонкой деревянной стены, разделявшей коморку и выход на лестницу, как раз рядом с люком на крышу. Оттуда же доносились еле слышные всхлипы. Кажется, они нашли место для допроса.
– Я тебе сейчас все зубы выбью, понял?!
Шаг за шагом, я медленно, словно кот, двигался к стенке, паук в углу, кажется, смотрел на меня при этом, как на дурака. Ну что ж, может, он прав, так оно и есть, однако такие события, как это, пропускать нельзя. Во всяком случае, если я дошёл до сюда и не попался, то уходить обратно было бы глупо, тогда я бы себе точно ничего не простил.
Пальцы на телефоне сами выбрали функцию диктофона.
Казалось, стук моего сердца можно было расслышать на первом этаже. В висках пульсировала кровь, дыхание улетучилось и больше ко мне не возвращалось. Я изо всех сил старался не шататься, идти аккуратно, но получалось, честно говоря, не очень, меня всё время куда-то относило, а мысли отказывались повиноваться. Я тонул в поту.
Из недр стены пробивалась крохотная полоска, белый лучик. Её можно было бы и вовсе не заметить, если бы пыльные глаза так не изголодались по свету. Маленькая щель уместилась между двумя досками, она была совершенно невидна с другой стороны, и даже я её никогда раньше не замечал.
Я осторожно подошёл к ней, к счастью, доски не заскрипели, включил диктофон, а сам прильнул глазом к свету. Само собой, обзор оказался отвратительным. Лишь совсем маленькая частичка площадки, но того, что я увидел, хватило с лихвой.
Угол стола в обшарпанном лаке и треснутые очки. Рядом с ними – несколько капель крови. По толстой линзе медленно течёт прозрачная росинка. Ко мне обращена худощавая спина в потёртой безрукавке. Сутулая, согнутая над столом, трясущаяся в судорогах. Отчётливые всхлипы, частые, влажные и глубокие, теперь не оставляют сомнений.
Прижавшись к стене стоит полицейский в маске. Он откровенно скучает, смотрит на лестницу вниз. Остальных почти не видно, только сложенные на груди руки и отстукивающий медленный ритм ботинок.
А напротив – это лицо, да, такие я видел и раньше. Эти лица можно часто увидеть на лестничных клетках, в парках на скамейках, в тёмных подворотнях и узких переулках. Опухшие, дряблые, они словно служили мешками для мутных, почти белых глаз. У этого короткая стрижка спускалась вниз к беспорядочной седой щетине, внутри которой прятались толстые искривлённые в гримасе ненависти губы.
– Мне плевать, что ты там говоришь, козёл, – его зубы, крупные и желтоватые, двигались во рту, как камни, а с губ при каждом слове слетала слюна, – мне всё равно, что ты там сказал, что ты сейчас скажешь, на тебя подан сигнал, понял?!
Он резко повысил голос, словно на излёте. От бетонных стен отозвался почти стеклянный звон, эхо прокатилось по лестнице и вернулось обратно. Кто-то из полицейских вальяжно усмехнулся.
Следователь с медленным скрипом откинулся на стуле и сложил руки на обвислом брюхе, обрамлённом в синий свитер. Его голос, эта манера говорить, ничем не отличали его от того любого, кто подстерегает школьников по пути домой с «розочкой». От того, кто не стесняется сломать девочке челюсть ради бижутерии.
Порождения чужой лени и чужого же страха. И да, они наказания не понесут. Кто же понесёт?
Паттерсон всхлипывал, он уже был готов разрыдаться, мне даже показалось, что у него поседели виски, когда он на краткий миг поднял голову.
– Я бы вас умников, без суда и следствия, забивал насмерть трубой, – процедил следователь, – чтобы пулю не тратить. Чего лезете, когда не спрашивают?