Страница 4 из 8
В окне я случайно увидел своё отражение. Его глаза в тупом безысходном спокойствии вперились в меня, словно оценивая, сколько стоит моя голова. Губы сжались до бела, из уголка рта тончал крохотный бычок папиросы. Видимо, я откусил остальное, когда стиснул зубы, не то от ярости, не то от страха.
Поезд не остановился, враг не ворвался в вагон, мертвецы не пришли за мной. А жаль…
Бумажный самолётик
Его схватили прямо в классе, ни куратор, ни декан навестили нас среди бела дня, а сразу полицейские. Просто зашли, взяли его под руки и выволокли из кабинета. После этого нас всех сразу выгнали оттуда в коридор, но, прежде чем закрылась дверь, я успел заметить четыре белых полосы от ногтей на зелёной доске.
Мистер Паттерсон, так его звали, щуплый мужчина в сером пуловере. Его высокая аккуратная причёска виднелась издалека, внутри его редкой рыжей бородки всегда играла наивная улыбка. Он носил круглый проволочные очки, он говорил, открыто, мягко, с чувством, он бесил меня. Но зла я ему не желал, просто такие, как он, здесь долго не живут.
Я увидел это сразу и не стал тратить временя.
Паттерсон распинался у доски, улыбался, звал нас с собой, а нам было не интересно. Кто-то просто убивал время на болтовню и журналы, категорически отказываясь думать. Кто-то уходил в себя, особенно, если его часто били родители. А кто-то сидел на первых партах и впитывал каждое слово учителя, чтобы потом отразить его в доносе. Если бы сейчас перед нами предстал самый лучший оратор в истории, мы бы даже головы не повернули, не до него было бы.
Я же просто любил рисовать, сейчас осень, а для моей чёрной ручки это самый раздольный период. За окном – серая безнадёжность, белый ливень и октябрьская слякоть. Гроз не было уже давно, солнца – тоже. Словно природа страшится мнимых последствий настолько, что не способна на разгул и пребывает в апатии, прямо как мы все.
Но я люблю её такой, мне нравится наблюдать за её томительными мучениями и отражать их в своих зарисовках.
И воронов, они забавные, если к ним приглядеться. Самое смешное, что умнейшие в природе птицы, наследники динозавров, гении в своём роде, никогда не могут сосредоточиться на чём-то одном. Всегда оглядываются вокруг, беспрестанно дёргают головой, даже когда щиплют траву. Они не похожи на хищников, скорее, на жуликов.
А ещё они живые. Им всегда всё интересно, всегда любопытно, в них больше жизни, чем во всех нас.
Сегодня даже их нет. Обычно, один или два мокрых проказника качаются на линии электропередач, а сегодня – нет. Но я представляю, что они есть, и тяжёлый провод, искрящий от дождя, для меня не просто так бесполезно режет небо. Вот, посмотрите.
Правда, красиво? Нельзя не отметить их странное изящество. Воронов можно было бы даже назвать романтичными хотя бы за неромантичный склад ума.
О чём там бормочет этот, у доски? А, опять о людях, зря он так, жаль, если приберут к рукам. Наверняка, эта старая крыса сейчас подслушивает у двери. Ей не нравятся такие люди, как он, как, впрочем, и всем остальным. Люди обожают тех, кто молчит и работает ловкими пальцами, чего я, конечно, никогда не понимал.
Паттерсон не был героем, он был обычным добросердечным учителем, весьма образованным и не ленивым. Почему-то он всё ещё верил в то, что нас можно научить жить не так, как живут все. Но он не понимает, что, как только мы выходим отсюда, то сразу же окажемся в том мире. Там, где слабых грызут слабые на правах сильных.
Вот и сейчас где-то на задних партах потихоньку травят девочку. И, если честно, мне плевать, меня интересует только то, что за окном.
И вот деверь распахнулась, пыльный воздух ворвался внутрь, а ноги в тяжёлых ботинках загремели по гнилым крашеным доскам, панически зашуршали старые поношенные туфли. Затем раздалось быстрое цоканье крохотных каблучков, и решительный женский голос с истерическими нотками приказал нам убираться из класса. Только тогда я повернул голову.
Потом было только шарканье многих разношёрстных туфель, кроссовок, ботинок, и оглушительный грохот двери. Всё, урок окончен.
Я вышел в коридор и достал телефон, до конца урока оставалось ещё двадцать минут. Все вокруг жадно, но очень тихо обсуждали случившееся. Из разговоров учеников можно было узнать многое, сколько радости им принесло это событие, например. Жаль, что занятие Паттерсона было не последнее, но, если ещё кого-нибудь заберут, я точно смогу уйти пораньше домой.
Также стало понятно, кто его сдал, странно, что я даже не удивился. Говорил же, что он любил откровенничать, вот директриса и настрочила на него жалобу. Какие-то свои грешки она захотела спрятать за кем-то, а кого ещё принести в жертву, как не учителя литературы?
Что ж, одной отдушиной для меня меньше. Появится какой-нибудь пропагандист, будет нести свой маленький локальный бред. Придётся рисовать втихую, а, если так пошло, то точно надо закурить.
У меня в кармане завалялась пачка сигарет в мягкой упаковке, самых дешёвых, какие только может достать человек в моём положении. Жаль, что на улице сейчас дежурят полицейские, если я выберусь за привычный угол, меня схватят. На крыше наверняка тоже кто-нибудь есть, может быть даже, люк на чердак закрыт. Значит, остаётся только каморка.
О, это легендарное место, целый маленький пыльный мир, освещённый мутным слуховым окном. Взрослые о ней не знают, старшеклассники курят на своих трёх работах, поэтому каморка полностью наша. Даже девочки не доносят о ней. По той же причине, что и мальчики, думаю, вы догадались, о чём речь.
Сейчас ученики разбрелись по углам, как перепуганный скот, так что никто не заметит скромного парня, который поднимается на второй этаж. Быстро, но спокойно, я зашагал в сторону дальней лестницы. Это более длинный путь, к тому же, можно попасться на глаза учителям, но с другой стороны…
С другой стороны стоят полицейские, именно туда увели Паттерсона.
Дети старались не смотреть друг на друга и говорили шёпотом, оглядываясь по сторонам. Кто-то пытался гулять с невинным видом, сдерживая дрожь в тощих коленях, я тоже пытался.
Вот только горький табак в нагрудном кармане под пиджаком грел мне сердце через рубашку. Линолеум под ногами шуршал и скрёб о подошвы, мне казалось, что меня слышит весь мир. Но весь мир сейчас был занят не мной, а тем, что прятал голову. Значит, и мне следует заняться этим, пока пролёт постепенно приближался ко мне.
Всё-таки я добрался до лестницы, грязные ступени стелились под ботинками, а ноги сами несли меня наверх. Учителя прятались по классам, ученики толпились внизу, верхняя рекреация будто вымерла. Рядом пролетела проснувшаяся муха, жужжание её крыльев грохотом отразилось от бетонных стен.
Я уже хотел снимать ботинки, чтобы пройти весь оставшийся путь в носках, но тут где-то на другом конце коридора послышались тяжёлые шаги. Вот чёрт!
Чего им тут понадобилось? Если они его уже взяли, то какой им смысл здесь ошиваться? Обыскивают? Проверяют, все ли загнаны вниз? Или может….
Шаги начали медленно удаляться. Мне пришлось шагать за ними след в след, прижимаясь к стенке коридора. Хорошо, что я оказался таким медленным, иначе они пересеклись бы со мной, поднимаясь по лестнице. Теперь до каморки рукой подать.
Вот она, родимая, рука по привычке аккуратно взялась за засаленную ручку и потянула на себя и чуть вверх. Я вошёл внутрь, в ноздри ударил запах гнили, плесени, крысиного дерьма и старой древесины. Ноги будто сами зашагали по привычной тропинке между жестяными вёдрами и сломанными лыжами.
Да, любой чужак опрокинул бы всё это богатство на себя. Эта каморка была словно память атрофированного мозга, заполнена обломками былых воспоминаний. И я в них, в этих обрывках образов и чувств, был свой.
Шкаф, как всегда, был пуст, три полки сиротливо посмотрели на меня в подсветке телефона. Задняя фанерная стенка хитро улыбалась крохотной чёрной щёлочкой в самом низу. Кое-кто забыл добавить туда гвозди.